Не сдаваться: В одиночестве (часть 1)

Я никогда не забуду день 19 октября 1972 года (13 октября по моему календарю), потому что в тот день был застрелен Кодзука.
Примерно за десять дней до этого мы разобрали нашу хижину-бахаи, в которой пережидали дождливый сезон, и двинулись из района Лоока через Брол в сторону хребта, частью которого являются горы-близнецы. Обычно мы проводили свои сигнальные рейды между 5-м и 2-м октября, но в этом году припозднились из-за поздно закончившегося дождливого сезона. На ходу мы обсуждали, как повлияет эта задержка на наши планы. Один день мы прятались в месте, откуда мы могли обозревать весь центральный хребет, и вечером осторожно выдвинулись в горы. Возможно, кто-то из островитян заметил нас еше тогда, поскольку на следующий день полиция появилась гораздо быстрее обычного.
В этот день мы наблюдали из своего укрытия за крестьянами, собирающими рис с суходольных полей на склонах внизу. Мы собирались в первый день лишь прикинуть места, где на следующий день должны были делать наши сигнальные костры. Нам показалось, однако, что островитяне намеревались закончить работы в тот же день, а если бы им это удалось, к следующему вечеру риса на поле уже не будет. Для нас это означало еще один месяц ожидания, пока рис не уберут на проливных полях.

"Что будем делать? Сожжём еще поле?"
"Да. Мы шли издалека, так что вперёд, за дело".

С возвышенности нам был виден Тилик и раскинувшееся вокруг море. Деревня была недалеко, так что нам нужно было разжечь сигнальные огни быстро. Но как бы быстро островитяне ни сообщили о нашем присутствии, полиции нужно будет добираться сюда по меньшей мере десять минут. Считая что на поджог одного стога риса требовалось три минуты, за это время мы сможем поджечь три стога и еще останется время на отступление.
Подойдя поближе к полю, мы, отчасти чтобы проверить наши самые сомнительные патроны, сделали несколько выстрелов в воздух. Как и ожидалось, первые пять или шесть патронов дали осечки, но один наконец выстрелил. Услышав выстрел, двое работавших на поле местных бросились в противоположном от нас направлении, то же сделал третий, что был на ближайшем гребне справа от нас. Поле осталось без охраны, мы убедились, что напуганные фермеры не собирались возвращаться, и подожгли первый стог. Пока Кодзука поджигал еще одну небольшую кучу риса, я подбирал всё, что побросали крестьяне. Там нашлось два ножа боло, немного сигарет, немного спичек и даже немного кофе – вовсе не дурная добыча. Мы направились назад на другую сторону гребня, где нас не было видно из деревни. Чуть поднявшись, мы увидели большое doha tree, и Кодзука сказал "Вон там еще куча риса под деревом."

Я посмотрел, и там действительно лежала куча мешков с рисом. Поблизости кто-то сложил три плоских камня в подобие очага, над которым на ветке дерева висел котелок. Вокруг никого не было видно. Кодзука пробормотал "Как думаешь, скоро появится полиция?" Я ответил "Да, похоже на то".
"Эти идиоты всё время путаются под ногами! Давай подкрадёмся и запалим еще один костёр?" "Хорошо, давай попробуем"

Мы отошли метров на пять от дерева, сложили наши рюкзаки, и наши винтовки на них. Так как рис был в мешках, нужно было подложить солому, или что-то вроде того, иначе огонь бы не занялся. Оглянувшись кругом, мы заметили как раз подходящий ворох соломы. Кодзука пошёл его подобрать, а я пошёл посмотреть, что в котелке. Как раз когда я снял котелок ветки, с разных сторон раздались ружейные выстрелы, и очень близкие. Мы слишком задержались!

Я нырнул головой вперёд к нашим винтовкам, схватил свою, вскочил на одно колено и прицелился. Враги стреляли как сумасшедшие. По звуку я понял, что стреляли из карабинов и какого-то автоматического оружия. Кругом были холмы, поросшие плотным кустарником, и если мы будем двигаться быстро, всё будет в порядке.
Кодзука тоже плюхнулся в грязь, прыгнув за своим оружием. Он схватил свою винтовку но тут же отдёрнул руку. Я подумал, что ружьё зацепилось мушкой за мешки, и когда Кодзука снова потянулся за ним, я перебросил винтовку в левую руку и подтолкнул ему его винтовку, чтобы ему было проще её достать. Но Кодзука снова отдернул руку, и его винтовка осталась у меня.
"Моё плечо!" – вскричал он. Я испуганно глядел на него, не меняя стойки. Из его плеча текла кровь.

"Если это только плечо, не бойся. Надо выбраться обратно в лощину."

Противники всё еще стреляли. Держа ружьё Кодзуки, я повернулся в направлении, откуда летели пули. Из тени кустов примерно в 120 метрах от нас внезапно с боевым кличем появились две фигуры. Я решил, что это должны были быть те островитяне, которые вызвали полицию. По звуку очередного выстрела я прикинул, что полиция должна быть немного левее и немного ближе островитян. Я сделал в этом направлении три или четыре выстрела, и противник отстал. Это дало мне шанс. Схватив два ружья, я развернулся, собираясь убегать. Кодзука всё ещё стоял на том же месте! Я думал, он должен был проделать десяток метров, пока я отстреливался, но он стоял, скрестив на груди руки, видимо, держась за сердце. Я закричал ему, чтобы он пригнулся, но прежде чем успел отрыть рот, он простонал "Моя грудь!"
Грудь? Они ранили его дважды?
Кодзука простонал: "Бесполезно!"
Я видел, как его глаза побелели. Через мгновение кровь и пена хлынули у него изо рта, и он упал лицом вниз.
Чтобы выиграть немного времени, я попытался выпустить пять пуль из моей винтовки, но четвёртая просто щелкнула, и выстрела не было. Не раздумывая, я прекратил стрельбу.

Я позвал Кодзуку, без ответа. Он не шевельнулся. Я бросил свою винтовку и потряс его за лодыжку, безрезультатно. Это был конец? Он действительно мёртв? Я хотел окликнуть его еще раз, но не мог говорить.
В это было трудно поверить, раз глаза его закатились, а изо рта пошла кровь и пена, значит, он мёртв. Я больше ничего не мог сделать. Я схватил две винтовки и пробежал с полсотни метров к зарослям вниз по склону. Там я обернулся на Кодзуку, но он всё еще лежал там, неподвижно.

Я сдался и заспешил вниз в долину. За моей спиной продолжалась стрельба. Я бежал через лес, кричал "Я убью их за это! Убью их всех! Убью, убью, убью!"

Теперь со мной не было никого. Шимада убит. Кодзука убит. Я следующий в очереди. Но я пообещал себе, что меня не убьют без боя.

В трёх четвертях мили от места, где убили Кодзуку, в горах была кокосовая роща. Я пощёл туда и на ближайшем склоне разложил своё снаряжение. До сих пор Кодзука и я носили каждый примерно по сорок пять фунтов, но теперь я был один, и были вещи, которые мне больше не были нужны. Я собрал всё нужное, а остальное закопал в землю.
Как раз когда я закончил, поблизости я услышал голоса. Схватив обе винтовки, я тихо пошёл на звук. В кокосовой роще была рабочая хижина, и пять или шесть островитян мололи зерно рядом с ней. Их вид наполнил меня гневом. Я думал о том, чтобы поубивать их всех на месте. Я решил не стрелять, главным образом потому, что передвигаться с двумя винтовками в руках было нелегко. Вскоре я увидел пятнадцать или шестнадцать островитян идущих по гребню, где был убит Кодзука. Они возбуждённо разговаривали, и я снова преисполнился яростью, но я понимал, что где-то поблизости наверняка были полицейские, а островитяне всё равно были в добрых семи сотнях метров от меня. "Спокойно" – сказал я себе, - "Сейчас не лучшее время". Но я поклялся, что однажды я убью их всех.
На следующий день я обильно покрыл ружье Кодзуки кокосовым маслом и смазал ствол заранее припрятанный смазкой (greased the barrel with some pomade). Чтобы крысы не сгрызли приклад, я обернул его листовым металлом и спрятал ружьё в расщелине между камнями. Ещё я выбросил свои переделанные из пулемётных патроны и заменил их на настоящие пули к винтовке Арисака тип-99. Всё это время перед моими глазами стояло залитое кровью лицо Кодзуки.
Я вспоминал, что между первым выстрелом и моментом, когда я побежал вниз в лощиу, враги сделали пять залпов. Карабин выпускает за раз 15 пуль, и если, как я подозревал, у врага было три карабина, в каждом залпе было сорок пять выстрелов, всего 225 выстрелов. Я решил, что Кодзуку ранил первый залп.

Прошло не больше двух секунд между попаданием в Кодзуку первой пули и его прыжком за винтовкой. Еще пять или шесть секунд прошло от того, как он сказал "Моё плечо!" и моментом его падения. Он умер всего через восемь секунд или около того после ранения. Какие мысли пронеслись в его голове за эти последние восемь секнуд?
Когда я прятал винтовку Кодзуки – винтовку, которую он непрерывно носил с собой двадцать восемь лет подряд – было трудно подавить поднявшиеся во мне эмоции. В тот же день я перебрался в Kumano Point остался там на несколько дней в сотне метров на северо-запад от места, где позже построил свою горную хижину. Пока я осматривался, в небе появился вертолёт и стал летать туда-сюда над островом. Я решил, что прибыла новая поисковая группа, и она должна быть довольно большая.
Прячась среди деревьев, я оценивал своё положение.
Когда я сидел на одном месте, то, что я был один, без сомнения, становилось недостатком. С другой стороны, если я двигался, одиночество имело свои преимущества. Я был свободен идти куда я хотел, и мог двигаться налегке. К тому же, на одного человека было легче найти пропитание, а опасность быть обнаруженным пропорционально уменьшалась. Иметь лишнюю винтовку тоже было неплохо, но я убедился, что вторая винтовка была больше обузой, чем подмогой когда нужно было действовать быстро. В то же время, возросший запас боеприпасов сделал боевые действия проще в долгосрочной перспективе. Оставив чувства и эмоции, я решил, что с объективной точки зрения, недостатки вполне компенсировались преимуществами, и моё положение по крайней мере не ухудшилось. Два солдата или один солдат – в конце концов, невелика разница, если учесть вопросы материального обеспечения.
По крайней мере, именно так мне хотелось думать. Снова я решил, что если я встречу врага, буду стрелять на поражение. Если я буду так делать, островитяне будут бояться заходить на мою территорию. Это само по себе облегчит мне жизнь.
Мне не удалось реализовать этот план, мне помешала новая поисковая группа, прибывшая через три дня после гибели Кодзуки.
"Онода-сан, где бы вы ни были, выходите! Мы гарантируем вашу безопасность".
Такие призывы раздавались из громкоговорителей поисковой группы снова и снова. Они всё приближались, и я решил, что должен как-то избежать поисковиков. Я двинулся восточнее через реку Виго, но, суда по движению вертолета, поиски сосредоточивались на горах между Тиликом и радарной базой, в результате чего мне не удалось бы скрыться, если не перебратся в область между Agcawayan и Лооком.
Островитяне закончили уборку риса на суходольных полях и начали жатву на залитых водой чеках. Ползая по сухим участкам, отделяющим одну чеку от другой, стараясь брать в каждом месте понемногу, чтобы не быть обнаруженным, я собрал достаточно нелущёного риса на длительный срок. Потом двинулся на восток, собираясь проделать путь, пока это еще нетрудно, делая остановки на четыре-пять дней. Чем больше я обдумывал этот план, тем сильнее утверждался в мысли, что таким образом будет трудно избежать сетей поискового отряда. В конце концов я решил действовать более агрессивно.
Вечером 19 ноября, спустя всего месяц после смерти Кодзуки, я вышел на открытое место на автомобильной дороге в Амбулоне, прямо под радарной базой.
Я встретил жителя, идущего домой с работы. Я издал угрожающий звук и направил на него винтовку. Поражённый как громом, мужчина убежал, но постоянно оглядываясь и маша мне руками, как будто прося о пощаде. Это само по себе было необычно, потому что обычно, когда островитяне видели меня, они всегда убегали не оглядываясь. Я решил, что тому человеку было приказано убедиться что он видел именно меня.
Это вполне устраивало меня. Я побежал вслед, держа его на мушке. Он снова обернулся, лишь чтобы увидеть, что я настигаю его и всё еще готов стрелять. Он побежал из всех сил, и затем заскочил в одну из построек, примыкающих к радарной базе.
Я прикинул, что когда человек сообщит поисковому отряду, что видел меня, они появятся в большом количестве на дороге, а я скроюсь в горах в направлении Лоока.
Как я и планировал, примерно через двадцать минут появился поисковый отряд. Через громкоговорители они говорили "Нам сообщили, что вас видели поблизости, и мы думаем, вы где-то рядом и слышите нас… Онода-сан, если вы не верите, что мы японцы, зарядите свою винтовку прежде чем выйти."
Я рассмеялся. Зарядить винтовку! Зарядить винтовку, которая была заряжена почти тридцать лет. Я здесь, хорошо, и я слышу их громкоговоритель. Но я не собирался клюнуть на что-то подобное.

Я пересёк приток реки Виго и направился в сторону Лоока. Где-то в районе Кумано Пойнт я услышал женский голос. Я не мог уверенно разобрать слова, но расслышал "Хиро, ты подарил мне две, не так ли?"
Я определил голос как принадлежащий моей сестре Чи, и подумал, что она, должно быть, говорила о паре жемчужин, которые я ей подарил на свадьбу. Пока я раздумывал над этим, раздался мужской голос с другой стороны “… воин, сражайся как воин! Солдат, сражайся как солдат!»”
То был голос моего брата Тадао, и я слышал эти слова в офицерской школе Куруме. Так значит Тадао проделал путь из самой Бразилии!
Меня это не сильно удивило. Из листовки я узнал, что он переехал в Бразилию. Я вспомнил, как рассматривал на листовке фотографии его и его детей, и думал о том, что это очень на него похоже перебраться в такое место. Я всегда думал, что он поедет в Новую Гвинею или какую-нибудь похожую стану и займется строительством. Бразилия как раз годилась.
"Как мило с его стороны, что он проделал весь этот путь ради меня. – думал я, - «Думаю, я просто посижу здесь немного и послушаю его».
Я сел там же где стоял и стал слушать, что он говорил. Из-за ветра и рельефа я не мог расслышать всё, что вещал громкоговоритель, но услышал достаточно, чтобы заметить, что Тадао говорил со всем присущим ему красноречием. Однажды он выиграл Национальное Всеяпонский дискуссионный конкурс среди учащихся средней школы и, похоже, нашёл хорошее применение этому умению.
Я решил отложить поход в Лоок и остаться подольше на восточном склоне, обращённом к Виго. У меня было много еды, и не было поводов особенно торопиться в Лоок. Я мог и остаться где был и понаблюдать за поисковой группой чуть дольше.
Во время поисковых работ 1959 года я думал, что кто-то имитирует голос моего брата Тошио, но на этот раз оба голоса, и Чи, и Тадао, определённо принадлежали им самим. По-видимому, это означало, что эта группа действительно прибыла из Японии, а не из американской разведки. Я хотел в этом убедиться.

Одним вечером примерно две недели спустя, на сорок пятый день после смерти Кодзуки, я пошёл к месту, где он был убит, собираясь прочитать молитву для успокоения его души. Поисковая группа уже должна была прекратить поиски в этом районе. Их деятельность в районе почти прекратилась, я больше не слышал призывов из громкоговорителей.
Выходя из зарослей и приблизился к маленькому холму, я обнаружил книгу с восходящим солнцем на обложке. На чистом листе в начале книги было несколько строк, написанных рукой брата: "Вероятно, тебе есть что сказать мне, прежде чем мы поговорим лично. Вырви этот лист и напиши мне записку. Если оставишь её здесь, она попадёт ко мне."
Написано было, без сомнений, рукой Тадао, а я теперь окончательно уверился, что он был на Лубанге.
Здесь, на могиле Кодзуки, я опасался, что рядом могут быть вражеские часовые. Я продолжал слышать какой-то шум, который не мог идентифицировать. Сняв винтовку с предохранителя, я осторожно пошёл дальше, с вещами за спиной.
В прошлом году, проходя по дороге, которую островитяне построили для перевозки риса, я пел про себя песню про боевых товарищей:
Мой друг лежит под камнем в поле,
Освещенный мягкими лучами вечернего солнца…!
Убедившись, что кругом никого не было, я посмотрел вверх и в темноте разглядел японский флаг, развевающийся и хлопающий на вечернем бризе. Именно этот странный звук я слышал. Я вздохнул с облегчением.

Проходя мимо doha tree, я заметил большой надгробный камень, поставленный на месте, где пал Кодзука. Приблизившись так, что моё лицо почти коснулось камня, я прочитал большие выгравированные буквы: "Место гибели рядового первого класса Кинсичи Кодзуки". Перед камнем лежал оставленный кем-то цветочный венок и благовония. По тому, как всё это было уложено, я определил, что это были японцы.
Я сложил руки в молитве и беззвучно обратился к Кодзуке "Я создал тебе столько трудностей, правда? Ты, должно быть, много страдал. Прости меня за то, что я дрался и спорил с тобой. Иди домой в Японию прежде меня, и не волнуйся обо мне. Я отомщу за твою смерть, что бы ни случилось. Одиночество не сделало меня слабым. Покойся с миром."
В ушах у меня звучали его последние слова – "Бесполезно!". В груди у меня всё сжималось.

Вышла луна в ее бледном свете я мог разглядеть вдали очертания острова Амбил. Спускаясь с холма, я снова вспоминал слова песни о товарищах
"Преданные Пяти Заветам (to Five Teachings),
лёжа мёртвым на поле боя.
Древних воинов кредо:
Хоть не останется ни единого волоса
Никто не пожалеет умереть ради чести

Я пел при свете луны, пока мой разум снова не обрел покой. Пока я пел, я постоянно думал об обещании, данном у могилы Кодзуки.

Чтобы избежать опасности, я решил как можно быстрее уйти из окрестностей могилы Кодзуки. Целью я выбрал равнину Агкавая.
На следующий день около полудня я достиг равнины и увидел японский флаг, развевающийся посреди неё. По-видимому, это была теперешний лагерь поисковой группы.
Я решил, что на следующее утро покину своё укрытие до завтрака и пойду в лощину за пресной водой, а заодно и осмотрюсь как обычно. Проделывая эту операцию, я обнаружил большое количество выброшенных сухих батареек, а также книг, газет и листовок. Я подобрал их и понёс назад в своё укрытие, но с удивлением обнаружил, что не могу его найти. Вокруг было множество гребней, и все выглядели примерно одинаково. Я начал беспокоиться. Со мной была винтовка, но я оставил там все мои резервные боеприпасы. Если их найдут, враг узнает, где я. Я не помню, когда был в таком бешенстве. Я искал своё убежище до следующего полудня. Весь в поту, больше от волнения, чем от жары, я обыскал в округе каждый холм, кроме нужного, хотя в отдельные моменты был от него не дальше пятидесяти метров.

Такое бы не случилось, будь со мной Кодзука. Если бы нас было двое, один оставался бы в укрытии, и заметил бы, что другой его ищет.

Газеты уделяли много внимания смерти Кодзуки, и я очень внимательно прочёл все статьи. В них помимо прочего говорилось, что я, по-видимому, получил в схватке ранение ноги. Это было не так, и кроме этого в статьях было еще несколько неувязок.

Что меня удивило больше всего, так это то, что ни одна газета даже не упомянула "повязку из тысячи стежков", которую Кодзука носил каждый день все годы на Лубанге. "Повязка тысячи стежков" – это кусок хлопковой материи, на котором каждый из членов семьи и друзей уходящего солдата делали по стежку, часто привязывая монетку или краткое посвящение. Многие японские солдаты носили повязки на запястьях на удачу, и Кодзука со своей никогда не расставался. Газеты не только забыли упомянуть повязку, но и ошибочно сообщили, что у Кодзуки в карманах были монетки в пять и десять сен, хотя на самом деле они были прикреплены к повязке. Я решил, что ошибка допущена с какой-то целью. Как и в других случаях, я решил, что эти газеты подделаны, как и прочие.
Повязка Кодзуки представляла собой кусок розовой ткани с изображением тигра. Монетки, которые его семья дала ему как талисманы, были пришиты красными нитками. Кодзука однажды сказал мне: "Я должен был срочно уезжать, так что пришлось использовать эту дешевую, купленную в лавке ткань. Не было времени сделать "повязку тысячи стежков" как полагается. Это ужасный материал. Я удивлён, как он еще не распался. Должен быть закон, запрещающий торговцам продавать такой хлипкий розовый искусственный шёлк солдатам, уходящим на фронт".

Каждый год в конце сезона дождей мы занимались ремонтом одежды, и я помню, как в тот год Кодзука сделал прочную чёрную запястную повязку, а в неё завернул розовую.
Почему газеты скрыли информацию о повязке было для меня загадкой. Обдумав это какое-то время, я пришёл к временному решению.
В отличие от поисковой группы 1959 года, новая экспедиции действительно отправлена японским правительством. Поиски, однако, были всего лишь предлогом для отправки группы японских разведывательных экспертов для проведения детального осмотра Лубанга. Судя по новостям на радио, Япония стала могущественной экономической державой, и, возможно, целью поисковой группы было распространить на острове японскую валюту, и переманить островитян на японскую сторону. Обращенные ко мне призывы выходить на самом деле предназначались для того, чтобы сбить со следа американскую разведку. Под видом показных поисков меня, японские агенты сфотографировали каждый стратегический участок острова и подготовили детальные отчеты о характере местности и настроениях среди местного населения.
Рассуждая с этой позиции, обращенные ко мне призывы выходить означали, что на самом деле мне не нужно выходить, потому что если я выйду, игре придёт конец. По радио я узнал, что американцы потерпели тяжёлое поражение во Вьетнаме, и мне представлялось, что Япония могла бы рассматривать этот разгром как возможность перетянуть Филиппины на свою сторону. В свою очередь, Филиппинское правительство тоже может быть в настроении перейти от поддержки Америки к поддержке Японии. Это давало повод считать, что японское стратегическое командование могло выбрать Лубанг, всё ещё удерживаемый мною, как исходную точку влияния на Филиппинах. Отсюда – фальшивая поисковая группа.
Если я приму поиски за чистую монету и сдамся, "поисковой группе" придётся вернуться в Японию не выполнив своей истинной задачи. Я чувствовал искушение податься призывам брата, но это не заставило меня загубить более важный план намеренной сдачей. Я написал несколько ободряющих слов "поисковой партии" – "Я буду прятаться там, где вы меня не найдёте, так что исследуйте остров так пристально, как только сможете. Работая большой командой, вы сможете выяснить гораздо больше о горах, населённых пунктах и аэродроме, чем я когда-нибудь разведал бы в одиночку. Если вы сможете добиться поддержки населения и мирно захватить остров, моя задача будет выполнена быстрее".
Меня беспокоило одно – по-видимому, членов поисковой группы сопровождали вооружённые филиппинские солдаты. С чего вдруг присланные из Японии агенты разведки захотят иметь охрану из филиппинцев? Не значило ли это, что они на самом деле были врагами?
На девяносто девять процентов я был уверен, что "поисковая группа" отправлена из Японии. Оставшийся один процент сомнений был связан с этими филиппинскими вооружёнными силами.
Вертолёт бесшумно летал над островом и сбрасывал в джунгли бесчисленные листовки. Люди из поисковой группы установили палатки в разных местах и переговаривались между собой по телефону. Переходя из укрытия в укрытие я удивлялся, почему они не оставили для меня бинокль и телефон. Если бы у меня был телефон, я мог бы тайно переговариваться с агентами разведки и передавать им всю собранную мной за эти году информацию. Единственное приходившее мне на ум объяснение заключалось в том, что они не хотели чтобы я выходил из джунглей.
Посмотрев на ситуацию под другим углом, если бы они на самом деле хотели, чтобы вышел, они бы оставили мне не только телефон, но еще и пулемёт и боеприпасы. Если бы они так сделали, я бы взял заряженный пулемёт и вышел бы прямо к ним. Если бы они были на самом деле японскими агентами, работающим на достижение той же цели, что и я, у них бы не было повода бояться, что я начну стрелять. Я был убеждён, что война продолжается, и если поисковики хотели продемонстрировать свои дружеские намерения, не было бы лучшего доказательства, чем снабдить меня оружием и боеприпасами.
Я держался настолько далеко от поисковиков, насколько мог. …. на некоторое время вблизи от берега бухты Лоока, дальше пошёл на холм, с которого было видно White Lady's Field, и там отпраздновал начало 1973 года. Это был мой первый новый год в одиночестве с тех пор, как я прибыл на остров. Даже не имея никого рядом, я приготовил свой вариант японского "красного риса".
3 января я ушёл с холма, собираясь направится в сторону Тилика через равнину Агкавайан и Вакаяма Поинт. Спустя день или два, когда я еще был в пути, я внезапно услышал звуки музыки, приходящие из-за холма передо мной. Я отошёл метров на пятьсот и заночевал. На следующий день возле пункта Вакаяма я услышал ту же запись. На этот раз я решил всё выяснить.
Тем вечером я приблизился к рисовому полю, на котором располагался громкоговоритель. Кто-то установил там палатку, и я мог судить по двигающимся внутри теням, что рядом были люди. Я спрятался в роще всего в полтораста метрах о палатки и пытался расслышать, о чём там говорят.
Это снова был голос моего брата. Называя меня моим детским прозвищем, он сказал "Хироко, это Тадао. Многие из поисковой группы ушли, а оставшиеся солдаты здесь только для нашей защиты. Они здесь не затем, чтобы убить тебя. Если филиппинский солдат направит на тебя ружьё, я встану перед ним, и не дам ему выстрелить".
"Я знаю, Кодзуку убили прямо у тебя на глазах, так что я не жду, что ты поверишь всему, что я скажу. Будь храбрым! Поступай как офицер!"

Я слушал голос моего брата две ночи подряд, но всё им сказанное интерпретировал по-своему, наоборот, все его призывы ко мне выйти с гор. Мой брат был армейским офицером, и он наверняка знал, каковы данные мне приказы.
Прочитать целиком

Жизнь в джунглях

Если бы армейскую форму делали из шёлка, жизнь казалась бы проще мне и Кодзуке. А так, наша одежда постоянно прела. В сезон дождей на Лубанге ливни порой лили по несколько дней кряду. Наша форма, которую мы носили постоянно, портилась быстрее от прения, чем от износа или разрывов.
Штаны прели сначала на коленях и заду, потом – низ штанин и промежность, и так до конца, пока не оставалась только тыльная сторона штанин. Китель начинал гнить на локтях, затем на спине. Спереди ткань обычно сохранялась лучше, чем в остальных местах.
Чтобы латать дыры, нам нужно было сделать иглу. Я раздобыл где-то кусок проволочной сетки, и мы сумели распрямить кусок проволоки, заострить один конец и проделать ушко в другом. В качестве ниток мы использовали волокна похожего на коноплю растения, которое росло в диком виде в джунглях. Мы делали стежки вдоль, поперёк и наискосок дырок, иногда делая по два слоя, как стёганое одеяло.
Первые три или четыре года, когда нам были нужны заплатки, мы отрезали куски холста от краёв наших палаток, но это не могло продолжаться бесконечно. Потом мы стали «реквизировать» всё что нам было нужно у островитян при первой возможности.
Это не беспокоило нашу совесть. Для партизан нормально пытаться добыть оружие, боеприпасы, еду, одежду и другие припасы у противника. Поскольку островитяне пособничали вражеским оперативным группам искать нас, мы считали и их врагами.
В первые годы, одежда, которую носили жители, состояла из домотканого конопляного холста и хлопковых шорт до колен, и ни то, ни другое для нас не годилось. У местных была толстая кожа, и для на открытой местности им не требовалось много одежды – в отличие от нас, которым приходилось всё время пробираться через чащу.
Особенно ценными «боевыми трофеями» для нас были вещи, которые, уходя, оставили американские солдаты. Островитяне тоже их оценили и держали в хижине и держали под охраной, но как-то нам удалось отогнать их ружейной стрельбой и удрать с добычей, в которой были фляги, палатки, ботинки, одеяла и т.п. Думаю, в 1951 или 1952 годы мы впервые добыли заводскую хлопковую одежду.
Японские кепи с солнцезащитными назатыльниками сносились примерно за год. У меня было офицерское кепи из шерсти и шёлка, но даже оно износилось за три года. С тех пор я должен был сам делать себе головной убор. Была боевая песня, которая начиналась словами «Даже если моя фуражка превратится в лёд». Мы поменяли её на «Даже если моя фуражка сгниёт».
Одежда, которая была на мне, когда вышел из джунглей, в была в основном сшита после смерти Кодзуки. Перед и спина моего кителя были сделаны из подкладки рабочей одежды местных жителей, а рукава – из моих штанов. Штаны в талии были маловаты для моих плеч, зато штанины были длиннее рук, так что лишнего материала хватило надставить плечи. Делая себе новые штаны, я всегда усиливал колени, используя остатки старых.
Нам часто приходилось переходить вброд ручьи, так что, чтобы не мочить каждый раз свою одежду, мы делали штанины лишь чуть ниже колен, вроде бриджей. Застёгивали штаны мы на молнии, которые попались нам среди других трофеев. Когда мы двигались, мы расстёгивали молнии для вентиляции, а застёгивали только на время сна.
Спали мы, разумеется, в одежде, так что если бы мы делали нагрудные карманы слишком высоко, они бы давили на грудь и мешали спать. Так что мы пришивали их ниже, чем они обычно пришиваются на рубашках. И на них тоже были молнии. Поскольку мы часть прятались под ветвями деревьев, которые тёрли нам плечи, мы также усиливали и плечи наших кителей.
Ботинки, бывшие на мне, когда я вышел к людям, были сделаны из ботиночной кожи от верха старых ботинок и резиновых подошв от кроссовок островитян. Я сшил их толстой нейлоновой рыболовной леской. А поначалу я часто носил соломенные сандалии.
Около 1965 года синтетические ткани впервые появились на Лубанге и я с благодарностью «принял в дар» несколько предметов одежды из синтетики. Еще мы порадовались появлению винилового плёнки, которой было удобно укрываться от дождя и оборачивать винтовки.
«Должно быть, они изобрели всё это специально для нас» - шутил Кодзука.
Нашей основной едой были бананы. Мы срезали гроздья прямо на черене, резали бананы вместе с кожурой на колечки толщиной чуть меньше сантиметра и тщательно промывали их в воде. Таким образом зелёные бананы теряли большую часть горечи. Потом мы варили бананы и сушёное мясо в кокосовом молоке. Готовыми они напоминали переваренный сладкий картофель. Не очень вкусно, но ели мы в основном их.
Крысы, которые на Лубанге были длиной около двадцати сантиметров, не считая хвост, ели только мякоть бананов, но мы с Кодзукой не могли себе позволить выбрасывать шкурки. Перед обедом мы всегда говорили «Давай есть наш корм».
Вторым по важности после бананов источником пищи были коровы, которых отпускали на вольный выпас. В 1945 году на острове было примерно две тысячи коров, но это число постепенно уменьшалось, пока наконец не стало трудно находить жирненькую. Даже так, трёх коров в ход хватало, чтобы обеспечить мясом одного человека.
Когда мы не могли найти коров, мы охотились на водяных буйволов и лошадей. Хотя водяные буйволы больше коров и дают много мяса, на вкус оно не очень приятно. А конина, хоть и нежна, имеет сильный запах и не так вкусна, как говядина.
Легче всего находить коров в сезон дождей. Когда жители Лубанга убирали свой рис, они оставляли двадцать-тридцать сантиметров стеблей для коров. Когда стебли заканчивались, коров отпускали пастись к подножиям гор на траве, которая лучше всего росла в сезон дождей. Постепенно коровы забредали в лес всё глубже и глубже, как будто говоря «Вот и мы. Подстрели нас.»
Обычно они паслись стадами примерно по пятьдесят голов. Мы выбирали одну и стреляли с расстояния около восьмидесяти метров, целясь таким образом, чтобы пуля входила пониже хребта прямо в сердце. Самым удобным временем был вечер, когда жители возвращались домой с полей. Было уже почти темно, и если шёл дождь, он приглушал звук выстрела, так что крестьяне его не слышали.
Если мы попадали в корову, остальные убегали прочь, напуганные выстрелом. Обычно, когда мы приближались, раненая корова была еще достаточно живой, чтобы шевелить ногами. Тогда мы брали камень, и били со всей силы корову по лбу. Потом добивали ударом штыка в сердце. Затем оттаскивали её за ноги в неприметное место под деревьями, перерезали аорту, чтобы спустить кровь.
Обычно корова падала на бок, так что первым делом при разделывании мы отрезали переднюю и заднюю ноги на верхней стороне. Потом мы распарывали живот и сдирали шкуру до хребта. Отрезав большие куски мяса, мы переворачивали животное на другую сторону и повторяли операцию. В конце доставали сердце, печень, «сладкое мясо» и другие внутренности и складывали в мешок. Нам двоим требовалось около часа на разделывание одной коровы.
Если бы мы оставляли остатки, как они были, дожди и вороны быстро превратили бы их в скелет, но эти останки могли бы подсказать противнику наше расположение. Так что, разделав корову, мы оттаскивали тушу как можно дальше в горы. Разумеется, делали это мы ночью. Это было по-настоящему тяжёлой работой, потому что нам надо было тащить на себе еще и всё мясо.
Первые три дня ми ели свежее мясо жареным или варёным, два раза в день. Вероятно, из-за того, что мясо очень калорийно, когда я ел, моя температура повышалась так, что я чувствовал жар до самых пяток. Становилось трудно дышать на ходу, и невозможно залезть на дерево. Голова начинала немного кружиться.
Я заметил, что если пить вместо гарнира кокосовое молоко, температура возвращалась к норме быстрее.
На четвёртый день мы набивали полный котёл мяса и варили. Потом мы разогревали котёл каждые полтора- два дня, чтобы не дать ему протухнуть, и вкус держался еще неделю или десять дней. Пока мы ели варёное мясо, мы сушили остальное на будущее. Мы называли это сушеное мясо «копчёная говядина».
Чтобы сделать копчёную говядину, сначала мы делали большую рамку размером примерно со стол. Потом мы нанизывали мясо на длинные палочки, клали эти вертела на рамку и разводили под ней огонь. Мы делали это ночью и в глубине джунглей, так, чтобы островитяне не увидели огня или дыма. В первую ночь, мы поддерживали огонь всю ночь, чтобы на внешняя часть мяса немного подсохла, но само оно не ссыхалось. Затем, мы постепенно увеличивали огонь и готовили мясо примерно по два часа каждую ночь. За это время они хорошо просушивались. Печень и другие внутренности мы варили, а потом сушили.
Из одной коровы у нас получалось примерно 250 ломтей копчёной говядины. Если мы ели по одному ломтю в день, этого мяса нм хватало примерно на четыре месяца. Нам, однако, не всегда удавалось протянуть так долго, поскольку когда нам приходилось много переходить с места на место, скрываясь от поисковых групп, мы позволяли себе есть по два ломтя в день.
Мы не ели много риса, поскольку его хранение доставляло нам много хлопот. В октябре и ноябре, однако, когда островитяне собирали свой урожай риса, мы обычно реквизировали у них его часть. Обмолотив его, мы просеивали его, разделяя на шелуху, нешелушёный рис и полушелушёный рис. На Лубанге рос и клейкий, и рассыпчатый рис. Рассыпчатый рис сильно варьируется качеством. Мы делили рис на четыре категории, которые называли «рис», «ячменный рис», «просяной рис» и «кормовой рис». Кормовой рис был чёрным, а его зёрна были такими мелкими, что его трудно было принять за рис. Готовя рис, мы готовили суп из сушёного мяса, листьев папайи, баклажанами или бататом, с щепоткой соли и молотым перцем. Иногда мы готовили кашу-размазню из риса и сущёного мяса.
Мы называли соль «волшебным снадобьем». Когда нас было четверо, в год у нас уходило около двух килограммов в год. Время от времени кто-нибудь, кто был дежурным поваром, говорил «Сегодня холодно, так что я добавлю немного волшебного снадобья.» И добавлял совсем маленькую щепотку. Но даже это заметно улучшало вкус.
Поначалу у нас была только солончаковая соль, которую мы находили на южном берегу. Позже, когда мы остались вдвоём с Кодзукой, мы стали вести себя более агрессивно и стали вторгались на соляные поля местных жителей в Лооке и Тилике, но никогда не брали больше, чем нам требовалось на ближайшее будущее. В 1959 году мы раздобыли софе и разные консервы из домов жителей. Мы называли наши потайные рейды с целью захвата ценностей «выходами в свет».
За тридцать лет на Лубанге единственной вещью, которой у меня всегда было множество, была вода. Ручьи на острове были почти все так чисты, что можно было видеть дно. Единственной проблемой было то, что коровы и лошади могут пастись выше по течению и облегчаться в воду. Поэтому мы всегда кипятили воду, прежде чем пить, даже если она выглядела совершенно нормально.
В отсутствие докторов и лекарств нам приходилось очень внимательно следить за состоянием своего здоровья. Мы следили за колебаниями своего веса, измеряя обхват запястьев. Также, мы изучали свои экскременты на предмет признаков внутренних заболеваний.
Худее всего я был незадолго до ухода Акатсу. Я думаю, отчасти это объясняется тем, что тогда я был сильно истощён психически, но также и недостаточным питанием. В то время белые пятна на моих ногтях почти исчезли, за исключением крошечной полоски на большом пальце.
Я осматривал свой стул ежедневно чтобы узнать количество, консистенцию и размер кусков. Если куски были слишком большими, это значило, что мой живот работает неправильно. Если стул был слишком мягким, это значило, что мой кишечник всасывает недостаточно.
Если что-то шло не так, я должен был решить для себя, происходило ли это из-за погоды, из-за того ли, что съеденная еда была некачественной, или с моим организмом было что-то не так. Всякий раз, когда что-то шло не так, я вспоминал, что я ел до этого, и какая была погода, и не слишком ли я напрягался. Определив причину, я соответствующим образом менял свою диету и поведение.
Мы ели премерно одинаковое количество еды каждый день, но были небольшие изменения, просто потому, что одни бананы были сочными, а другие – сухими. К тому же, спелые бананы не всегда были под рукой, так что зачастую нам приходилось обходиться зелёными. Мы старались подстроить способ приготовления под качество еды, и судили о результате по нашим экскрементам. Я помню, как один раз мы решили не идти в определённое место, пока не похолодает, поскольку когда мы были там в последний раз, было жарко, а я страдал от диареи. В других местах мы не могли оставаться долго потому, что ветер слишком охлаждал нас по ночам. Когда это случалось, мы непременно страдали от несварения.
Если мы находились в слишком жарком месте, наша моча становилась жёлтой, а если мы переутомлялись, она становилась скорее красной, чем жёлтой. Это было сигналом чуть расслабиться.
Каждый раз, когда мы останавливались в каком-то месте на некоторое время, мы откапывали себе яму под отхожее место и оставляли кучу земли рядом, чтобы уходя яму засыпать. Глубина ямы зависела от того, как долго мы собирались оставаться на одном месте. Стоя лагерем мы прикрывали яму камнем, а уходя, засыпали землёй и застилали листьями. За восемнадцать лет, проведённые вместе с Кодзукой, мы провели немало времени, откапывая и засыпая выгребные ямы.
Туалетной бумаги у нас не было, так что мы использовали пальмовые листья. Однажды Симада нашёл где-то бумагу, но кода мы начали ею пользоваться, Кодзука сказал «Нам её хватит на два или три раза, а потом снова придётся пользоваться листьями. Так зачем беспокоиться».
Когда мы находили листовки, которые сбрасывал нам враг, мы сохраняли одну, а остальные оставляли лежать, ведь в них было написано одно и то же. Они давали слишком много дыма, так что мы не использовали их для разведения огня, и мы боялись использвовать их даже как носовые платки, поскольку кусочки использованной бумаги могли привести к нам врага.
Часто мы находили в горах рисунки или фотографии с обнажёнными женщинами. Их оставляли не поисковые группы, их специально оставляли местные жители. Думаю, они считали, мы не устоим перед соблазном взять их, но мы не смели даже прикоснуться к ним, боясь, что это может раскрыть наше нахождение.
К счастью, на Лубанге не было малярии. За свои тридцать лет на острове я лежал в постели с лихорадкой всего дважды. Кодзука дважды накалывал ступни шипами. Оба раза ноги у него опухали, но других болезней у нас не было.
Май – самый жаркий месяц на Лубанге. Днём термометр поднимался до 38 градусов, так что, даже находясь в темни, мы истекали потом. А если нужно было пройти полсотни шагов за дровами для костра, казалось, что находишься в парной.
В июне начинались ураганы, налетая внезапно почти каждый день. Потом в июле начинался настоящий сезон дождей. Иногда по два часа к ряду ливень бывал таким, что видеть можно было не дальше десяти метров. Такое продолжалось около двадцати дней, и иногда дождь сопровождался ветром почти ураганной силы.
В августе становилось всё больше и больше ясных дней, но воздух оставался горячим, как в бане. В сентябре ветра становилось меньше, но дождь лил как в июне. Так продолжалось еще дней двадцать. Потом начинались перерывы с ясными днём-двумя, еще на две или три недели, и наконец к середине октября сезон дождей заканчивался.
С того момента и до следующего апреля был сухой сезон. Поначалу небольшие дожди проходили раз или два в месяц, а потом дождя не бывало несколько месяцев. Самыми холодными месяцами были январь и февраль, но даже тогда температура днём поднималась до 30 градусов или около того. В самое комфортное время года температура была примерно как в жаркое лето в Токио. Только в этот сезон мы одевали майки под наши гимнастёрки.
В сухой сезон мы подыскивали на острове место, в котором можно будет провести следующий сезон дождей. Это место должно было удовлетворять нескольким условиям.
Во-первых, разумеется, место должно было быть вблизи от источника пищи. Это могла быть плантация бананов, или кокосовая роща, и еще лагерь должен быть поблизости от мест, где паслись коровы. В то же время, он должен был находиться в таком месте, куда не заходили островитяне.
Также, это должно быть место, огонь и дым из которого не должен был быть видимым из соседних деревень, и небольшой шум не должен быть слышимым. По возможности, место должно продуваться ветром. Предпочтительным местом была прохладная восточная сторона горы.
Найти подходящее по всем параметрам место было нелегко, и, когда мы его нашли, некоторое время мы присматривались к нему, прежде чем решили построить хижину и поселиться. Причина состояла в том, что сезон дождей очень непостоянен. В некоторые годы дождь лил весь май, в другие – июнь уже был в разгаре, а ни одной капли дождя еще не было. Если бы мы основали наш лагерь задолго до того, как начнутся дожди, была опасность, что местные нас обнаружат. Нам приходилось ждать, пока мы не были уверены, что они не будут больше ходить в горы.
Когда мы решали, что дожди уже начинаются, мы шли в выбранное для будущего лагеря место и проверяли, всё ли в порядке. Неподалёку мы делали лагерь и ждали, когда начнутся дожди, чтобы начать строить хижину как можно быстрее. Мы называли хижину бахаи, слово в тагалоге означавшее «дом».
Первым этапом в строительстве бахаи было выбрать большое дерево, к которому можно было прикрепить всю конструкцию. Выбрав дерево, мы срезали с него ветви, которые шли на каркас. Стропила крепились по кругу к стволу дерева и покрывались листьями кокосовой пальмы. Их мы связывали вдоль по двое и продевали между полосками расщеплённого бамбука или пальмовыми листьями. В конце всё связывали лианами.
Мы строили бахаи на площадке с небольшим уклоном. Верхняя её часть служила «спальней». В качестве кроватей мы использовали сначала три прямые ветви, потом покрывали их бамбуковыми циновками, а на циновки стелили перину из утиного пуха, которые мы реквизировали у местных.
Нижняя часть бахаи служила кухней. Наша печь состояла из нескольких плоских камней, из которых был сложен очаг, и шест над ним, на котором висел котелок. Рядом с очагом была защищенная зона, где мы могли хранить дрова и наши винтовки. Стены бахаи мы делали из пальмовых листьев таким же образом, как и крышу. Работая своими ножами боло, мы с Кодзукой могли построить хижину за семь-восемь часов.
Пока мы не начали строить в сезон дождей такие хижины, мы спали в палатках, но ветер часто задувал дождь внутрь, пока мы не оказывались промокшими насквозь и дрожащими от холода. Когда такое случалось, мы согревались, распевая армейские песни в полный голос. Это было безопасно, поскольку шум ветра и дождя заглушали любой производимый нами шум. Одна из песен, которые мы пели, начиналась словами
«Солдаты наступают в снегу
Шагают по льду..»
Иногда нам было так холодно, что эта песня казалась нам очень подходящей к случаю, даже на нашем бесснежном южном острове.
Бахаи было гораздо удобнее палатки, но к началу сухого сезона крыша сгнивала так сильно, что добрая часть дождя протекала внутрь.
В конце сезона дождей мы разбирали бахаи, и либо сжигали части, либо разбрасывали по лесу. Поскольку оставлять их лежать открыто было бы небезопасно, мы закрывали их землёй, ветками и упавшими деревьями. Сложенные кучей ветви обеспечивали достаточную маскировку, чтобы усыпить бдительность проходящих мимо местных жителей.
Пока был жив Симада, бывший сильным работником, мы строили хижину глубоко в джунглях. После его смерти мы обычно искали место ближе к опушке. Также мы упростили хижину, чтобы её можно было быстрее разобрать и спрятать. На самом деле, подходящих мест, удовлетворявших главному нашему условию – быть рядом с банановой плантацией, так что за тридцать лет на острове мы использовали эти несколько мест каждое по три-четыре раза.
В сухой сезон мы спали под навесом или на открытом месте. Когда мы спали под открытым небом, мы находили место с уклоном примерно в десять градусов, и спали с Кодзукой бок о бок. Чтобы не соскальзывать вниз по склону, мы подкладывали себе под ноги наши вещи или бревно. Наши винтовки всегда были рядом. Мы снимали обувь, но за все тридцать лет, я ни разу не снимал на ночь штаны. Я всегда держал на поясе маленький мешочек с пятью патронами.
В первое время, ночью мы укрывались тентом или одеждой. Потом стали использовать высушенные коровьи шкуры. Некоторое время у нас было нечто вроде лоскутного одеяла, сшитого из кусков резины, плававших в море у южного берега. Если ночью начинался дождь, мы просто мокли. Идти было некуда. Когда такое случалось, мы мёрзли, и на следующий день суставы ног у меня болели. Если мой живот ночью мёрз, у меня часто случался понос.
На горе Змеи была большая пещера, а островитяне построили множество домиков в горах поблизости от их полей, но мы никогда не использовали их как укрытия от дождя, так как велика была вероятность, что нас найдут.
Причина, по которой мы спали всегда на наклонной поверхности состояла в том, что, если нас что-то внезапно будило, мы могли оглядеться по сторонам, не двигаясь. За все тридцать дет на Лубанге я ни разу не спал крепко всю ночь. Когда мы спали на улице, я часто переворачивался, чтобы не давать конечностям затекать.
Я вёл нечто вроде календаря, который за тридцать лет отклонился от настоящего всего на шесть дней. Календарь основывался в основном на памяти, и количестве оставшейся еды, и иногда я сверялся по луне. Например, если у меня было десять кокосов в первый день месяца, и использовали мы по штуке в день, значит, день, когда кокосы закончились будет десятым числом. После этих вычислений я обычно наблюдал за луной, чтобы проверить, правильного ли она размера для соответствующего дня месяца.
Когда поисковые группы нас искали и нам приходилось перемещаться каждый день, мы часто теряли счёт дней. Когда такое случалось, мы начинали сверяться с луной и пытаться вместе с Кодзукой вспомнить, сколько дней прошло от какой-нибудь известной даты.
Луна была нашим другом еще по одной причине – мы часто совершали переходы между стоянками по ночам. Кодзука часто говорил «Луна ведь ни на чьей стороне, верно? Надеюсь, местные думают так же».
Регулярные стрижки были ещё одним способом следить за временем. Кодзука однажды рассказал, что у него дома было принято праздновать двадцать восьмой день каждого месяца, посвященный местному буддистскому божеству. Он рассказал, что они всегда ели особое блюдо из лапши в этот день. Он напомнил мне, что когда я был ребенком, брадобреи всегда выставляли к концу года вывески с напоминанием родителям постричь детей к 28-му декабря, чтобы избежать предновогоднего ажиотажа. Я предложил Кодзуке, что мы почтим традиции его городка, если станем стричь волосы на двадцать восьмой день каждого месяца, и так мы и сделали. Мне это казалось очень правильным, потому что в дни, когда мы стригли друг другу волосы, мы ненадолго снова становились детьми. Впоследствии, мы часто определяли текущую дату, считая дни с нашей последней стрижки. Так запоминать было легко.
Особенно тщательно мы стриглись в последний раз перед новым годом, так как это хорошо помогало психологически - начать новый год со свежей головой.
В канун новый год мы делали свою вариант «красного риса», т.е. риса, приготовленного с красной чечевицей. Это блюдо в Японии подают по праздникам. У нас не было красной чечевицы, но на Лубанге росла какая-то разновидность фасоли, и мы использовали её. В новый год мы также делали особый суп из мяса и листьев папайи, приправленный цитроном. Мы хотели заменить таким образом суп «озони» из мяса и овощей, который в Японии всегда подают в Новый Год.
Утром в первый день нового года мы делали поклон в направлении дворца императора, который, как мы считали, был от нас между севером и северо-востоком. Потом мы формально желали друг другу хорошего нового года, обновляли клятву быть хорошими солдатами, и приступали к своему пиру из «красного риса» и озони.
Ещё мы отмечали наши дни рождения, и я помню один или два празднования, которые я отмечал, даря себе свежесшитые кепи.
Каждое утро я чистил зубы волокнами пальм. Умыв лицо, я чистил кожу кельпом. Когда я мылся, обычно я заодно стирал нижнее бельё и гимнастёрку. Я клал в котелок золу и заливал водой. Когда муть оседала, я переливал воду в другой котелок и стирал в ней одежду. Мы внимательно следили, чтобы вывешенная на просушку одежда висела в неприметном месте.
На острове было несколько чистых речек, но за все тридцать лет я мылся целиком только в тех случаях, когда после разделывания коровы мы все были в крови и слизи. В горах не бывает так, чтобы в долине была только река и ничего больше. Долины означают дороги. За исключением самых узких ущелий глубоко в горах, мы боялись раздеваться догола, даже ночью. Днем мы мыли верхнюю половину тела, поливая друг друга водой. Вечером каждый мыл нижнюю часть тела перед заходом солнца. Я бы никогда не делал чего-либо столь же опасного, как раздеваться полностью.
Мы заботились о нашем оружии и боеприпасах так же хорошо, как о самих себе. Мы смазывали винтовки пальмовым маслом чтобы уберечь от ржавчины, и тщательно чистили при каждом удобном случае.
В холодную погоду пальмовое масло застывало. Тогда мы просто чистили винтовки и оставляли смазку на потом. Когда они промокали, их нужно было полностью разбирать и чистить деталь за деталью. Если времени на это не было, мы смазывали их снаружи, и оставляли полную чистку до лучшего момента. От постоянного воздействия воды приклады начинали гнить, так что иногда мы вынимали патроны из винтовок и вешали их над костром для просушки.
Со временем ложи, приклады и лямки впитали так много пальмового масла, что крысы стали привлекать крыс, особенно лямки, так что когда мы останавливались в местах где было много крыс, нам приходилось вешать винтовки подальше от лиан.
Еще больше неприятностей, чем крысы, доставляли муравьи. Не будет большим преувеличением сказать, что вся горная часть лубанга представляла собой один огромный муравейник. Там жило огромное количество их разновидностей. Некоторые из них любили сырые места, другие отлично чувствовали себя только там, где земля была практически прожарена. Некоторые делали гнёзда из листьев. Но больще всего неприятностей доставляла нам разновидность муравьёв, которые носили кусочки грязи. Эта разновидность, наиболее многочисленная из всех, всё время заползала внутрь наших винтовок и оставляла там свою грязь. Мне было достаточно ненадолго поставить винтовку на мой рюкзак, как тут же поток муравьёв устремлялся к прикладу, и часть из них заползала в ствол и оставляла кусочки грязи в движущихся деталях. Совсем небольшого загрязнения достаточно, чтобы ружьё заело. Когда появлялись муравьи, мы вешали наши ружья на ветки деревьев. Обычно было достаточно ветрено, чтобы не позволять муравьям залезать высоко на деревья.
Муравьи вредили нам и физически. На острове было по крайней мере пять разновидностей, имевших жала наподобие пчелиных. Они нападали на незакрытые мягкие части тела, и, если у тебя не было иммунитета, место укуса мгновенно опухало. Однажды муравей ужалил меня в ушной канал, и ухо так распухло, что я не мог слышать этим ухом целую неделю. Рана некоторое время кровоточила, а меня лихорадило.
Касаясь жал, на острове жило множество пчёл и ос. Рои, похожие на огромные маскировочные сети, летали в лесистой части острова у подножья гор. Я видел рои в тридцать метров шириной и сотню длиной, окружённые «дозорными» со всех сторон. Если мы встречались с таким роем, всё, что можно было сделать – прятаться в лесу, а если мы не успевали это сделать, всё, что оставалось – накрыть головы тентом или одеждой, и лежать неподвижно на земле. Если бы мы хоть чуть пошевелились, они бы напали на нас. Так что мы лежали, стараясь дышать как можно тише, пока рой не улетал.
Также меня несколько раз кусали многоножки. Если они кусали человека в руку, у него распухало всё тело на некоторое время, и даже когда опухание спадало, укус заживал очень долго. Меня кусала многоножка в правую кисть в январе 1974 года, и сейчас, когда я пишу эти строки несколько месяцев спустя, укус ещё не зажил.
Под палой листвой попадались скорпионы. Когда мы спали под открытым небом, мы всегда очищали вокруг себя площадку около трёх метров в поперечнике, но даже поле этого несколько раз, проснувшись, я обнаруживал скорпиона под камнем, на который клал голову вместо подушки. Среди других неприятных жителей джунглей попадались, например, змеи толщиной с человеческое бедро.

У каждого оружия есть свои причуды. Поначалу «тип 99», которую я использовал тридцать лет, била на тридцать сантиметров правее и ниже почки прицеливания на расстоянии в триста метров. Потом я сумел настроить прицел так, чтобы он стал более точным, но я так и не смог сократить ошибку менее чем до семи-восьми сантиметров.
Приклад этой винтовки был примерно на три сантиметра короче обычного, так как в какой-то момент я снял металлическую пластину с приклада и отпилил часть сгнившего дерева. Заменив пластину и вкрутив новые винты, я с радостью обнаружил, что винтовка теперь лучше подходит к моему росту, чем раньше.
В перестрелках с войсками и островитянами мы захватили карабин и охотничье ружьё, но без патронов они были бесполезны для нас, и мы закопали их в джунглях.
Пуля из пехотной винтовки пролетает около 670 метров за первую секунду после выстрела, а пуля из карабина – всего около 500 метров. У местных были карабины, и, если мы видели, что они в нас стреляют с большого расстояния, мы знали, что у нас есть около секунды чтобы увернуться. Ночью можно даже увидеть летящую пулю, потому что она светиться в полёте голубоватым светом. Однажды я увернулся от летящей пули, развернувшись к ней боком.
Когда подстрелили Симаду, мы с Кодзукой были вынуждены скрываться так быстро, что забыли наши штыки. Позже мы нашли штыки для для пистолета-пулемёта Томпсона в хижине одного островитянина, и подпилили крепления напильником так, чтобы они подходили к нашим винтовкам. Напильник, очевидно, тоже был реквизирован.
Наши подсумки для боеприпасов были сделаны из пары резиновых кроссовок. Сначала мы клали патроны в тканевые мешочки, перевязанные бечёвкой. У каждого из нас было по два мешочка в подсумке, в одном двадцать патронов, вдругом тридцать. Верх подсумка загибался набок и застёгивался на крючок, как чехол для фотоаппарата, чтобы сохранять содержимое в сухости. Помимо боеприпасов в подсумке я носил пять патронов в кармане штанов, и ещё пять всегда были заряжены в винтовке. Всего, таким образом, у меня с собой всегда было шестьдесят патронов, достаточно, чтобы отбиться даже встретив довольно большой поисковый отряд.
У меня было шестьсот пулемётных патронов, и в свободное время я отобрал из них годные и подправил, чтобы ими можно было стрелять из моей «тип 99». Множество патронов были испорчены и их надо было использовать для других целей.
Поскольку при использовании таких модифицированных патронов я не мог перезаряжать винтовку обычным движением затвора, я использовал их только чтобы подстрелить корову или отпугнуть местных выстрелом. Всего у меня было около четырёхсот хороших патронов, которые я начал использовать примерно когда сбежал Акатсу. Они почти кончились к тому моменту, когда я вышел с гор двадцатью пятью годами позже. В среднем я расходовал всего шестнадцать патронов в год.
Мы очень берегли оставшиеся боеприпасы. Мы прятали их в расщелинах скал, и закрывали камнями. Мы проверяли тайники ежегодно в одно и в то же время перекладывали патроны в новые емкости. Мы маркировали точно рабочие патроны кружком и вероятно рабочие – треугольником. Из слишком ржавых патронов мы доставали порох и использовали его для разведения костров. Его можно было поджечь линзами, которые мы реквизировали.
В качестве емкостей для хранения боеприпасов мы использовали бутылки из под виски и других напитков, брошенные островитянами. Мы использовали резину от старого противогаза для закупоривания бутылок. Опасаясь, что крысы могут съесть резину, мы к тому же закрывали горлышки бутылок металлическими колпачками, сделанными из жестяных банок.
Мы старались уложить камни, закрывающие наши тайники, таким образом, чтобы они выглядели как можно естественнее, иногда настолько успешно, что сами с трудом могли их найти. За год на камнях могли вырасти лианы, а иногда сверху падали деревья, почти полностью закрывая тайник. Если бы не ежегодные проверки, существовала реальная опасность не найти их вновь.
Как видно из всего уже сказанного, худшими для нас были первые годы, пока мы не только боялись совершать открытые рейды, но и присутствие Акатсу нас ослабляло. Когда Акатсу ушёл, оставшиеся трое приняли более агрессивную тактику, включавшую, помимо прочего, реквизировать больше припасов у жителей острова. А жители, в свою очередь, наслаждались растущим уровнем жизни, что означало для нас не только появления у них большего количества ценных вещей, которых стоило красть, но и большее количество вещей, оставляемых в лесу и других достаточно легкодоступных местах. Таким образом, наш уровень жизни рос вместе с уровнем жизни местных. Смерть Симады лишившая нас друга и ценного работника, если в некоторой мере и облегчила проблему обеспечения нас припасами, то только в той мере, в какой одна корова прокормит двоих дольше, чем троих. Жизнь в джунглях никогда не была лёгкой, но в том, что касается еды, одежды и прочих принадлежностей, нам было гораздо легче в поздние годы, чем в первые пять или десять.
Прочитать целиком

Японская транскрипция

В процессе вычитки и правки одного известного перевода озадачился вопросом транскрипции японских имён. И вот, делюсь нарытым. Глобально тема раскрыта в мега-книге Д.И. Ермоловича "Имена собственные на стыке языков и культур" (ссылка).

Помимо общих слов, тоже, кстати, полезных, рассеивающих всякие расхожие байки вроде "имена не переводятся", в книжке есть отличные и очень полезные даже в повседневной жизни таблички транскрипций с всевозможных языков. Вот, например, японский:



Поэтому, Мицубиси
Прочитать целиком

Перевод - вчера, сегодня, завтра

Вчера:

Вот передо мною серьезная работа – перевод какой-то английской богословской книги.

Читаю:

«Хорош тот, кто сведет стадо в несколько голов. Но хорош и тот, кто раздобудет одного барана. Он также может спокойно зажить в хорошей деревне».

Что такое? Что же это значит?

Это значит вот что:

«Блажен приведший всю паству свою, но блажей и приведший одну овцу, ибо и он упокоится в селениях праведных».

Все реже и реже шуршит словарь. Навык быстро приобретается. Работа приятная. Сидишь дома, в тепле. Бежать никуда не надо. И знакомым можно ввернуть словечко, вроде:

– Мы, литераторы…

– С тех пор как я посвятила себя литературе…

– Ах, литературный труд так плохо оплачивается… У нас нет ничего, кроме славы!

Трещат перья, свистит бумага. Скорей! Скорей.

«Алиса Рузевельт любит роскошь. На большом приеме она щегольнула своим полуплисовым платьем…»

Тэффи, "Переводчица"

Сегодня:

Если речь зайдет о религии... увы, есть горе-толмачи, которые решили, что детективы, фантастику и прочую "несерьезную" литературу может переводить любой-всякий, поэтому знание Библии и религиозной литературы необязательно. Вот и выплывает на страницы переводов Желязны некто с "лампами рта его". А это Левиафан - "пламенники пасти его"... Кстати, в одном из текстов переводчик "пламенники" нашел. А наборщик и корректор превратили их - прости, Господи! - в "племянников". Или возникает святой Джон-баптист. Конечно, фантастика - она на то и фантастика, там и св.Айзек (Азимов) бывает, и св.Альберт (Эйнштейн). Но когда герой клянется головой святого Джона-баптиста, то должен ведь если не переводчик, так редактор, а не редактор, так старенькая вахтерша баба Клава - кто-нибудь! - вспомнить на худой конец картину с усекновением главы Иоанна Крестителя!!!

Павел Вязников, "Лампы рта его"
Прочитать целиком

Не сдаваться: Четырехдневное сражение

На западной части острова была деревня под названием Тамибо, и 26 февраля в ней высадились американские солдаты в количестве около 50 человек.
Я находился на вершине горы, которая потом стала радарной площадкой ВВС Филиппин. Гора была примерно пятьсот метров высотой, так что мы называли ее просто "Пятьсот". Когда я увидел американцев в бинокль, всё мое тело напряглось, и я громко сказал: "Наконец, они пришли!"
Высадившись из своего десантного судна, Американцы осторожно продвигались вверх по пологому склону с винтовками наготове. Что-то было не так: их было слишком мало. Это была хитрость. Лубанг - небольшой остров, и они знали, что серьезной обороны здесь нет, но даже зная это, трудно поверить, что они собирались захватить остров силами пятидесяти человек. Они пытались заманить нас в ловушку.
И лейтенант Суехиро попал в ловушку. Он сказал с самодовольством: "Я возьму нескольких людей с собой, и мы их сметем."
"Не делайте этого" - возразил я. "Можно поспорить, что они собираются высадить основные силы в другом месте. Давайте подождем немного и посмотрим, что будет".
"Не волнуйся, лейтенант. Пятьдесят янки, или сто - неважно. Мы сметем их в момент."
И он прыгнул в свой грузовик, и с ним еще примерно пятьдесят солдат. У них был один пулемет, а у каждого солдата - винтовка. От Томибо до вершины Пятисот было всего около двух миль по прямой, но прямой дороги не было. Лейтенант Суехиро решил добраться туда вдоль северного берега, огибая западную оконечность острова. Это был большой крюк, но он позволял лейтенанту взглянуть по пути на своих больных солдат в Лубанге.
Разговаривая вполголоса, мы начали готовить оборону. Среди пологих возвышенностей ниже по склону горы, нежели находились мы, окопалось отделение воздушной разведки вместе с бригадой авиатехнического обеспечения.
Американцы растворились в лесу на этой стороне пляжа, и на закате мы их больше не видели и не слышали. Где же они? И что делает лейтенант Суехиро? Время шло, и я начинал волноваться. Когда стемнело, у меня возникло чувство, что противник дышит нам в спину.
Ночь окутала нас чернильной темнотой. То был длинный день. Около часа ночи приехал грузовик, из него вылез лейтенант Осаки, вслед за ним – младший офицер Тачибана. Они привезли с собой остававшихся на аэродроме техников. Но никаких вестей о лейтенанте Суехиро.
Офицер Тачибана объяснил "Лейтенант Суехиро остался в Лубаге. Он пытался уговорить нас остаться, но мы подумали, что это слишком опасно. Мы решили ехать сюда."
Не прошло и получаса, как мы увидели огонь, вздымающийся вблизи Лубанга. Я предполагал, что отряд Суехиро попал под вражеский огонь, но возможности убедиться в этом не было. Я волновался как никогда. Я не знаю, сколько раз я хватался за рукоять своего меча.
Когда рассвело, я направил свой бинокль на Тилик и ясно увидел вражеский легкий крейсер и три пехотных транспорта, движущихся прямо к острову. Чтобы успокоиться, я решил закурить сигарету. На это у меня ушло пять или шесть спичек. Тут я вспомнил об отцовской трубке с благовониями. Я не хотел, чтобы она попала во вражеские руки, так что я сжег ее, вместе со своими секретными документами.
Корабли начали артобстрел - сначала оглушительные выстрелы, а затем, когда снаряды находили свою цель - громовые взрывы. Все мои внутренности тряслись от вибрации. Тилик был главной целью противника и вскоре весь берег в его окрестности был окутан дымом и пылью. Пальмы и куски зданий взлетали в воздух, а маленький городок Тилик исчезал у нас на глазах. Артобстрел продолжался без передышки. Наше расположение находилось так далеко, что я по-настоящему не боялся, я только беспокоился за отделения береговой обороны. Их маленькие лодки были укрыты в речке, впадавшей в тиликскую бухту, готовые начать атаку при появлении вражеских кораблей, но враг, видимо, готовый отразить такую атаку, обрушивал залп за залпом в устье речки.
И что с пирсом? Я заминировал его взрывчаткой, но сейчас не мог понять - взорван он или нет.
Примерно через два часа бомбардировка наконец закончилась, но сразу следом за ней на наши укрепления посыпались снаряды пехотных минометов. Мы прятались среди деревьев как только могли. Вражеские самолеты пикировали на нас, сбрасывая стокилограммовые парашютные бомбы, которые плавно спускались вниз, раскачиваясь на стропах, и разрывались с неземным грохотом. Чем больше я наблюдал, тем больше распалялся. Противник, очевидно, знал, что у нас нет зенитного вооружения.
Наконец самолеты улетели. Я взял бинокль и наблюдал как легкий крейсер под развевающимся звездно-полосатым флагом входит в бухту Тилика. Двигались также и десантные суда.
В этот момент солдат из подразделения лейтенанта Суехиро вскарабкался ползком на гору. Он сообщил, что прошлой ночью его подразделение было атаковано.
"Мы попали под настоящий перекрестный огонь. Всех, кроме меня..." - тут он осекся.
"Их всех убили? А что с лейтенантом Суехиро?"
"Он стоял у окна. Его убили первым"
Как я и опасался, пожар в городе прошлой ночью был в казарме лейтенанта Суехиро. Хотя между мной и лейтенантом были свои разногласия, было больно узнать, что он погиб. Я вспомнил, с каким энтузиазмом он помогал мне делать мои поддельные самолеты.
Когда начался обстрел, лейтенант Уено из шестнадцатого отделения береговой обороны приказал своим подчиненным укрыться в горах, но сам остался, чтобы взорвать двигатели абордажных лодок. Неожиданно он понял, что враг нацеливает орудия прямо на него. Шансов остаться в живых не было, так что он тоже рванулся в горы. Когда я услышал его рассказ, я с трудом мог поверить своим ушам. Пулеметы, минометы - это да, но корабельная артиллерия против единственной вражеской лодчонки. Невероятно! В противника, должно быть, было столько снаряжения и боеприпасов, что он готов разбрасываться ими налево и направо!
Теперь высаживались войска - батальон морских пехотинцев при поддержке четырех танков. Выглядывая из-за деревьев, я увидел, как они маршируют по направлению к Виго, в миле или двух к западу от Тилика. Подойдя к Виго, отряд разделились на две части. Одина половина продолжила двигаться на запад к городу Лубанг, а другая двинулась к нашей базе. Я решил отступать. Если бы мы окопались на месте, у нас не было бы и отдаленнейшего шанса победить. Я решил, что единственная оставшаяся у нас возможность - уйти в горы и начать партизанскую войну.
Отделения разведки и береговой обороны не согласились. Они сказали, что никуда не пойдут и будут держаться до конца. Я пытался объяснить им, что с тем оружием, что у них есть они будут для врага просто неподвижными мишенями, но они не слушали.
Вражеские снаряды начали падать вокруг и я приказал тем раненым солдатам, которые еще могли ходить, идти глубже в джунгли. Выбрав пятерых крепких на вид ребят, я приказал им взять столько провизии, сколько они могли нести, и мы выдвинулись.
Не прошли мы и получаса, как услышали впереди звуки ружейной стрельбы. Противник, видимо, отрезал нам отступление. Я опасался чего-то подобного. Незадолго до этого я уже говорил подразделению Осаки, чтобы они не ждали прилета транспортных самолетов, а занялись делом и перетащили припасы в тыл, чтобы когда начнется атака, они могли бы отступить и закрепиться на новом рубеже.
Если бы они послушались меня тогда, мы бы не оказались в том положении, в теперешнем положении. Я выслал дозорного вперед, а сам пошел следом с небольшой группой. Вскоре мы встретили дозорного, ковыляющего на одной ноге с пулей в другой. Его заметил вражеский разведчик. Теперь мы точно знали, что пути отступления отрезаны, и, без сомнения, отрядом, который высадился вчера в Томибо.
А с фронта к нам приблизились вражеские минометы. Вы оказались в ловушке! Внезапно я заметил на тропе пятна крови. Нагнувшись чтобы рассмотреть их, я заметил двух японских солдат лежащих на животе чуть впереди от нас. Это были рядовой первого класса Киншичи Козука и рядовой первого класса Муранака. Я крикнул им, чтобы они прокрались чуть дальше. Муранака несколько мгновений смотрел на Козуку, а затем по какой-то непонятной причине встал в полный рост. Тут же прозвучал выстрел и он упал. Пуля попала ему прямо в голову.
Крикнув Козуке, чтобы он оставался на месте, я отполз немного назад, и нащупал ногой канаву. Внезапно быстроногий Козука вскочил и побежал ко мне. Он прыгнул в канаву прямо через меня, и тут же прогремел еще один выстрел. Я скатился в канаву, даже не успев заметить, что моя правая рука покрыта кровью. Пуля оторвала мне кончик мизинца, оставив лишь маленький кусочек ногтя.
Следующей ночью я решил предпринять атаку на войска, блокирующим наш отход.
Лейтенант Осаки был убит вчера, лейтенант Танака сегодня, оба - минометными минами. Считая лейтенанта Суехиро мы потеряли ужн трех офицеров, а еще один, лейтенант Татегами, пропал без вести, преследуя вражеских разведчиков (позже оказалось, что он тоже погиб). Без командующих офицеров войска потеряли всякую организацию. Они кое-как отстреливались, когда им хотелось. Если ничего не произойдет, их всех поубивают.
Через весь остров с северо-запада на юго-восток проходила скалистая гряда высотой около шестисот метров в наивысшей точке, покрытая плотным лесом. Мой план состоял в следующем - отступать вдоль хребта, оказывая по мере надобности сопротивление. Я думал, что если мы доберемся до одной задуманной мной точки, то кто-то из нас сможет вернуться по склону горы к нашему бывшему лагерю, где хранится продовольствие, и снова скрыться в лесу.
Чтобы реализовать этот план было важно уничтожить вражеские войска в тылу. Я подождал до ночи 2 марта, потому что капитан Тсукии обещал встретиться со мной самое позднее в этот день. У его отделение было очень мало оружия, и я не мог отступить и оставить их беззащитными.
Сидя под спорадическим минометным обстрелом мы ждали и ждали, но капитана Тсукии всё не было. Наконец я решил, что ждать больше нельзя. Взяв с собой пятнадцать человек, я повел их в атаку на вражеские войска, которые блокировали нам отход.
Дорога вдоль хребта была достаточно прямой и если бы мы атаковали прямо в лоб, люди в авангарде атаки были бы почти наверняка ранены или убиты. Но я решил, что если пожертвовать несколькими нашими людьми, остальные смогли бы прорваться во вражеский лагерь. Я был уверен, что в рукопашной мы бы их одолели.
Аэродром враг захватил в нетронутом виде. Пирс не был взорван. Короче, я дал врагу высадиться беспрепятственно и не выполнил ни одно из заданий, данных мне в штабе дивизии. Я опозорил себя как секретного агента. Глубоко внутри я ощущал, что мы бы не оказались в такой трудной ситуации, будь я более сильным и агрессивным лидером. Единственным способом выполнить теперь свой долг перед теми, кто погиб столь трагически, было предпринять отчаянную ночную атаку на врага. Я возглавлю рейд на вражеский лагерь и убью столько американцев, сколько смогу.
Когда мы добрались до определенной точки, я глубоко вздохнул и осмотрелся. Каски солдат слабо отражали лунный свет. Я вздохнул снова и обнажил свой меч, отбросив в сторону ножны. От сего момента я не буду больше думать ни о чем. Я крепче сжал меч и пошел вперед. Мне не на что больше рассчитывать, кроме собственных сил.
Выбросив ножны, я не подчинился приказам генерала Йокоямы. К тому же я пренебрег всем, чему нас учили в Футамате, о долге секретного агента. Вместо этого я вернулся к самоубийственной тактике, которой нас учили в офицерской школе. Я был молод, и потерял голову.
Если враг поджидает нас сейчас, меня скорее всего убьют. На наше счастье, они действительно догадались о нашей ночной атаке и отступили далеко назад. Я почувствовал одновременно досаду и облегчение. Мы быстро развернулись и пошли назад путем, которым пришли.
По дороге мы нашли тело рядового первого класса Муранаки. Взяв кинжал, который подарила мне моя мать, я отрезал его мизинец и положил во внутренний карман моей куртки. Еще я подобрал свои ножны. Подбирая их, я вспомнил лицо командира дивизии, когда он приказывал мне оставаться в живых. Мне было стыдно.
Утром третьего числа капитан Тсукии и его люди наконец добрались до нашей базы. Я решил проверить путь нашего отхода еще раз и взял капрала Шоичи Шимаду с собой. Когда я уходил, лейтенант Уено сказал мне, что также послал разведчика и попросил послать его назад, если мы его встретим.
Когда мы уже собирались уходить, пришел человек из палатки с ранеными и попросил дать им взрывчатку. Я пошел к палатке, чтобы выяснить, в чем там дело. Молодой человек с очень бледным лицом посмотрел на меня снизу вверх со своей койки и прошептал "Мы не можем идти. Позволь нам убить себя здесь"
Остальные двадцать человек в палатке, все смертельно раненные, жалобно смотрели на меня.
Я подавил свои эмоции и сказал "Хорошо, я сделаю это. Я присоединю запал, чтобы вы могли взорвать динамит. Но тот случай, если он не сработает, я оставлю вам канистру бензина, чтобы вы могли бросить ее в динамит и зажечь его."
Я посмотрел в лицо каждому из них, всего двадцати двум. Они все были готовы к смерти, готовы принести жертву, к которой их готовили. С трудом я продолжил: "Кроме того, если у вас не загорятся спички, я оставлю вам кусок долго горящих благовоний, чтобы вы могли поджечь запал с его помощью. Так или иначе, вы сможете получить то, чего вы хотите. Но есть одна вещь, о которой я должен просить взамен. Мне трудно давать вам приказы, когда вы уже подготовили себя к смерти, но я должен попросить вас еще раз - всего один последний раз - послужить своей стране. Не взрывайте себя, пока не увидите врага у своей палатки. Тут есть еда. Вы продержитесь, пока не появится враг."
Один ответил "Для нас все равно, придет враг или нет"
"Я знаю. Но не все равно нам. Если враг захватит эту базу, мы не сможем к ней вернуться. Нам нужен какой-то способ узнать, пришел ли враг или нет. Вы меня понимаете?"
Они сказали, что поняли и сделают, как я просил. Потом они все поблагодарили меня, за то, что я сделал все возможное, чтобы они уничтожили себя.
Я приготовил взрывчатку и канистру и вышел из палатки.
Слабый голос донесся мне вслед "Береги себя, командир!"
Я нашел капрала Шимаду и мы двинулись.
Потом я вернулся на это место и не нашел и следа ни от палатки, ни от двадцати двух трупов. Не осталось ничего, кроме огромной зияющей ямы в земле. Я стоял и смотрел на нее. Я не думал склонить голову, или прочитать молитву. Я просто стоял и смотрел на эту ужасную дыру. Даже слезы не хотели приходить.


Мы с Шимадой шли недолго и наткнулись на разведчика, о котором говорил лейтенант Уено. Это был мальчишка всего семнадцати или восемнадцати лет. Я спросил его, видел ли он вражеских солдат. Он ответил - нет.
Я приказал ему "Возвращайся на базу. Приведи людей туда, где мы сейчас. Тем временем мы проверим дорогу впереди и займем оборону. Когда приведешь солдат сюда и они здесь закрепятся, иди вперед за нами. Что бы ни случилось, пытайся связаться с нами.
Проводив его, Шимада и я двинулись вперед, но не нашли никаких признаков противника. Спустя некоторое время мы решили остановиться и подождать молодого разведчика. Если бы мы прошли дальше, было бы невозможно вернуться к остальным до темноты.
Мы прождали час, два, но разведчик все не показывался. Солнце начинаало садиться, а я начинал беспокоиться. В темноте мы могли не опасаться противника, но установить связь с нашими людьми было бы тоже невозможно.
Шимада посмотрел мне в лицо и спросил "Что нам делать, Лейтенант?"
Я не знал ответа. Если мы пойдем назад сейчас, стемнеет прежде, чем мы вернемся. С другой стороны, у нас с собой совсем не было еды, и у нас кончилась вода.
Наконец я сказал: "Пока не стало слишком темно, надо спуститься в долину и найти воду." Мы спустились вниз в лощину метров на 150 и нашли ручей, но когда стали карабкаться обратно, солнце село и мы оказались в полной темноте.
"Где вы, лейтенант?" спросил Шимада.
"Я все еще тут" ответил я.
Было так темно, что нам пришлось переговариваться, чтобы не потерять друг друга, но мы продолжали пытаться забраться обратно на гребень.
Это было ошибкой. Вскоре мы обнаружили, что ходим кругами. Мы решили сесть и ждать до утра.
На рассвете мы пошли снова, и вскоре заметили место, где были прошлым утром. Сквозь деревья я разглядывал дорогу и тут получил потрясение всей моей жизни. Не далее тридцати метров от нас стоял американский разведывательный отряд.
У Шимады была винтовка, а у меня - только мой пистолет и меч. Враг подавляюще превосходил нас. Мы метнули гранаты одновременно и стазу же рванулись вниз в лощину. Поползав там примерно тридцать минут, мы осторожно двинулись назад к точку чуть ниже места, куда наш молодой разведчик должен был привести людей. Будучи почти уверенным, что на этот раз все будет тихо, мы забрались на скалу и почти сразу же оказались под градом минометных снарядов. Они взлетали в небо по дуге один за другим, падая в долину прямо под нами. Мы цеплялись за скалу, не смея пошевелиться.
Молодой разведчик выполнил мой приказ и привел солдат в намеченную точку, где они установили пулеметы и просидели ночь. Утром появился вражеский разведывательный отряд, тот самый, что видели мы, и наши солдаты открыли по ним огонь из пулеметов, убив одного американца. Остальные вражеские солдаты отступили, но на наших солдат почти сразу же посыпались мины.
Все это я, конечно, узнал позже. Те падающие в долину мины, которые видели я и Шимада на самом деле были направлены в солдат на холме. Промахи или нет, они падали по всей долине, и мы не могли ничего сделать, кроме как оставаться на месте.
Наконец стрельба прекратилась и стало тихо, но мы боялись подниматься в гору сразу же. Сама тишина была напряженной. Небо над нами было прозрачно-голубым. Не было видно ни облачка.
Еще одной вещью, которую я узнал лишь потом было то, что пока мы были на скале, капитан Тсукии приказал солдатам разделиться. Часть он послал к Виго и часть к Тилику. Когда мы добрались до вершины гребня, там никого уже не было. Я решил возвращаться к нашей бывшей казарме где хранились припасы. Мне казалось вероятным, что все японские солдаты рано или поздно придут туда.
По дороге я увидел обертки от американской жвачки на обочине дороги. В одном месте комок жеваной резинки налип на траву. Мы тут боролись за свои жизни, а они жевали в бою жвачку! Я был больше расстроен, чем зол. Фольга от жвачки показала, как жалки были наши потуги против нашего врага.
Всякое подобие организованного сопротивления на Лубанге рухнуло в тот день. После враг проводил только отдельные операции по зачистке местности.
Лейтенант Хаякава был атакован в верховьях реки Виго во время еды. Он и его десять человек были убиты.
Капитан Тсукии и Пятнадцатое отделение береговой обороны предприняли попытку напасть на вражеские казармы в Тилике, но потерпели неудачу. Потом на них нападали у реки Виго, и еще раз - на южном побережье. Тем временем капитан Тсукии заболел и умер.
Еще я слыхал, что лейтенант Уено и Шестнадцатое отделение береговой обороны тоже безуспешно нападали на Тилик и позже скрылись в холмах к югу от порта, и больше я о них ничего не слышал. Так что я мог считать себя единственным оставшимся на острове японсим офицером.
Единственные люди, с которыми я смог поддерживать связь были десять бойцов из гарнизонного подразделения, четверо из отделения воздушной разведки, четверо из отряда авиатехнического обеспечения и двое с флота - всего двадцать. Из младшего офицерского соства остались только капрал Шимада и капрал Йошио Фудзита.
Капрал Фудзита где-то в лесу подобрал пехотную винтовку Арисака тип 99. А я до этого нашел тип 38 и обменял ее у Фудзиты на тип 99, потому что к типу 99 у меня было около 300 патронов. Я носил эту винтовку все полследующе 30 лет на Лубанге.
Я надеялся рано или поздно организовать нападение на аэродбром и приказал солдатам растягивать запас риса на как можно дольший срок. Был март и я рассчитал, что если каждый человек будет съедать четыре чашки риса в день, его хватит до августа. Но солдат больше беспокоили их животы, нежели что-то еще и некоторые начали воровать рис из кладовой. Во время еды они начинали спорить из-за ничтожной разницы в размере порции; иногда дело доходило бы до драки, если бы я не вмешивался. Если бы враг напал на нас во время еды, нас бы всех перебили на месте.
Как раз когда я размышлял, как мне поддерживать порядок, капрал Фудзита сказал мне "Думаю, для нас небезопасно оставаться все время на одном месте. Нас могут окружить в любой момент. Вы позволите некоторым из нас отделиться и пойти в другое место?"
Я сразу же согласился. Я знал, что не могу рассчитывать на эту разношерстную компанию солдат, которые решили превратиться в свиней. Еще я догадывался о настояшей причине, по котой они хотели отделиться. Они не боялись окружения. Это был лишь повод. На самом деле они хотели получить свою долю оставшегося риса.
Как будто это не было понятно и так, Фудзита сказал: "Если мы отделимся от остального отряда, каждый должен будет получить свою порцию продовольствия"
"Хорошо" ответил я "но я не могу поделить еду только между теми, кто сейчас здесь. На острове могут быть другие солдаты, и они могут прийти сюда за едой. Все знали, что здесь хранятся запасы."
Я выделил им их долю и запретил брать что-либо сверх этого, хотя и знал, что они скорее всего найдут способ это сделать. Еще я приказал им оставаться в группах не менее трех человек. В группе из трех двое могут стоять на страже пока один готовит рис для еды.
И так мы разбились на ячейки. Я объединился с капралом Шимадой и одним рядовым. Остальные разбились на четыре маленькие группы, и каждый решил, к кому из друзей он хочет присоединиться.
Через некоторое время я решил, что моя группа должна идти в новое место, и 18 апреля мы начали перемещать припасы. Мы были как раз заняты этим, когда в лес ворвались, стреляя как сумасшедшие, солдаты из группы зачитки. Рядовой, видимо, оцепеневший от испуга когда началась стрельба, замер, стоя в полный рост, и был убит на месте.
Из всех остальных групп только Козука приходил в место, где обосновались мы с Шимадой, но это было позже. Так что мы с Шимадой были некоторе время одни.
После нападения Козука ушел к одному к кому-из отделения воздушной разведки. Но через некоторе время он слег с острым нефритом и группа его бросила. Побродив у подножия хребта с неделю, питаясь картофельной ботвой и кокосовым молоком, он выздоровел достаточно, чтобы прийти ко мне и Шимаде. С того момента мы трое были вместе.
В середине мая впервые за несколько недель мы услышали далекие звуки минометных и пулеметных выстрелов. Они доносились из района Бинакаса, с южного берега. Мы молча переглянулись - говорить что-то не было нужды. Одну из наших групп обнаружили и окружили.
Позже я узнал, что группа выживших из отделения капитана Тсукии дошла до Бинакаса и отдыхала, когда на них напал враг. Убиты были все, кроме двоих, которые каким-то чудом сумели сбежать. Один из них рассказал мне, что, когда на них напали, двое подчиненных капитана Тсукии стояли, размахивая пистолетами и крича "Банзай Императору!" пока их не подстрелили.
Мы называли этот инцидент "Майская кампания подавления". Это было последнее организованное нападение врага на выживших Японских солдат, но некоторое время патрули ходили по утрам вдоль хребта, делая время от времени предупредительные выстрелы.
Примерно в середине Октября я впервые увидел листовки с призывом сдаваться. Несколько японцев убили в горах корову и перетаскивали мясо в лагерь, когда наткнулись на пятерых или щестерых местных жителей. Один из жителей схватился за свой нож боло, но сдался, когда увидел, что у японцев есть оружие. Местные жители сбежали, оставив на земле листок бумаги. Отпечатанный на японском языке текст гласил "Война закончилась 15 августа. Спускайтесь с гор!"
Ни я, ни остальные не поверили этому, потому что всего несколькими днями раньше группа японцев, отправившись подстрелить еще корову, наткнулась на вражеский патруль, который сразу же начал стрелять. Как такое могло произойти, если война закончилась?
После того, как мы разбились на ячейки, мы жили в лесу на склонах гор. Мы натянули небольшие палатки и постелили на землю доски для сна. Моя группа до последнего растягивала запас риса, время от времени дополняя рис бананами или мясом убитой коровы.
Группы поддерживали между собой связь и время от времени обменивались сообщениями, но я отказывалс рассказать другим, где находится наша палатка. Мой приказ вести партизанскую борьбу исходил непосредственно от командира дивизии, и я не мог позволить беспокоить себя солдатам, которые не думали ни о чем, кроме еды. Насколько я мог я пытался изучить местность, чтобы оказаться полезным, когда японская армия начнет контратаку. Мне было необходимо остаться в живых, а жить с группой неорганизованных, безответственных солдат означало навлечь беду.
Я не сказал ни капралу Шимаде, ни рядовому первого класса Козуке о своей особой миссии. Я не знал ни того, можно ли на них положиться, ни того, можно ли на них рассчитывать.
С мая по август вражеские патрули прочесявали горы ежедневно, и мы часто слышали их выстрелы. С середины августа они перестали приходить. Тем не менее, мы продолжали слышать выстрелы, доносящиеся от подножия горы, и нам казалось, что противник контролирует подходы. Я решил, что противнык пытается взять нас измором.
Мы увидели вторую листовку с призывом сдаваться в конце года. Боинг Б-17 пролетел над нашим укрытием и сбросил много больших, толстых листов бумаги. На лицевой стороне был приказ о капитуляции генерала Ямашиты из Четырнадцатой Территориальной Армии и приказ начальника штаба. На обороте была карта Лубанга, на которой кружочком было обозначено место, где сбрасывались листовки.
Мы собрались вместе и обсудили, можно ли считать подлинным приказ, отпечатанный на листовке. У меня были сомнения относительно предложения, в котором говорилось, что всем сдавшимся будет выдан "гигиенический сироп" и их будут "отгружать" в Японию.
Кто-то сказал "что езе за гигиенический сироп? никогда о таком не слышал."
Кто-то другой сказал "Почему они собираются нас "отгружать"? Мы же не груз, не так ли?"
Что беспокоило меня больше всего, так это то, что приказ генерала Ямашиты отдан в соответствии с "Прямым Имперским Приказом." Я никогда не слышал ни о каких "прямых имперских приказах." Человек из отделения воздушной разведки, учившийся в юридической школе, сказал, что тоже не слышал о таком.
Были и другие подозрительные детали. Например, внимательно изучив документ, мы заметили, что среди офицеров, которым предназначался прика генерала Ямашиты, был сам генерал Ямашита. Потом я узнал, что это была просто ошибка наборщика, но тогда единственный вывод, который я мог сделать, был тот, что листовка была просто "липой." Другие со мной согласились. У нас не оставалось сомнений, что это была просто уловка врага.
Прочитать целиком

Не сдаваться: Специальная подготовка (окончание)

В начале Ноября мы провели выпускные маневры, чтобы показать, как хорошо мы усвоили уроки. Задача была поставлена таким образом: " Вражеские силы высадились в Японии. Вражеские войска захватили аэродром в Хамаматсу. По мере развития боя вражеский командир намерился прилететь из Хамаматсу на авиабазу Атсуги. Вы должны немедленно выдвинуться к аэродрому. Ваша задача – захватить вражеского командира и взорвать взлетную полосу Хамаматсу.
Каждый из нас должен был разработать план миссии. Затем был выбран лучший план, и мы должны были реализовать его.
Поскольку меня назначили в группу захвата, я был одет в свою униформу, кроме знаков различия. Команда подрывников переоделась в одежду фермеров и поденных рабочих. Был послан передовой наблюдатель, но, подползая к аэродрому, он заметил приблежение "вражеских" солдат. Дозорный быстро нырнул в обочину, но его движения привлекли внимание фермеров, работающих на поле неподалеку, и они увязались за ним. Вместо того, чтобы тщетно пытаться сбежать, он сдался "врагу". Позже он сказал мне "Я решил, что нет никаких причин сопротивляться, так что я решил дать себя поймать, а потом неохотно сообщить противнику кучу ложной информации". Я отметил, что он хорошо выучил урок "Садо Океса".
Кроме поимки наблюдателя, маневры, продолжавшиеся четыре дня и три ночи, прошли без сучка без задоринки. Наблюдатели из Генерального Штаба выставили нам высокие оценки. Вскоре я услышал, что во время маневров среди местных жителей распространился слух, что офицер из Футаматы по имени Кумагава организовал мятеж и собирался послать отряд офицеров-кадетов, чтобы взорвать аэродром. Некоторые из местных считали, что военную полицию нужно поставить в известность немедленно, но другие высказали сомнения, и решение было оставлено до следующего утра. Но к тому времени маневры закончились и интрига не удалась.
30 ноября наш класс получил приказ "отступить" из школы. Я до сих пор не знаю почему несмотря на то, что нам надо было закончить обучение, нам приказали "отступать" вместо того, чтобы как-то официально отметить наш выпуск, но в любом случае я был уверен, что эти три месяца сделали чудо с моим духом, также, как и с моими навыками солдата. Я чувствовал что я смогу вести себя так же умно и спокойно, как тот захваченный в плен дозорный, тренировавшийся вместе со мной. Я говорил себе, что что бы ни произошло, я буду достойно выполнять свой долг.
Прямо перед окончанием школы, пришел приказ: сорок три курсанта, включая меня, отправляются на Филиппины, а двадцать два должны перегруппироваться в Футамате 7 декабря.

Вечером перед отправкой я спустился на берег реки Тенрю и долго глядел на бушующие воды. Внезапно я вспомнил популярную песню "Кантаро из Ины", исполнявшуюся в те годы. Там были такие слова:

Может быть, я смотрюсь как бродяга и головорез
Но увидь, о Луна, благородство в моего сердца

Эта песня была вдохновлена историей разбойника по имени Кантаро, возглавившего императорские войска во время реставрации Мейдзи. Стоя здесь у реки, я видел солдат специального назначения, а я был один из них, как разбойники вроде Кантаро, скрытно помогающие доблестным имперским войскам на полях сражений.

Я решил, что, скорее всего, отправлюсь на Филиппины и буду вести партизанскую войну в горах, пока не погибну там в одиночестве, не оплакиваемый никем. Хотя я знал, что мои усилия не принесут мне ни славы, ни почестей, мне было всё равно.

Я спросил себя: "Это тот путь, что должно пройти?"
И сам ответил "Это тот путь, что должно пройти. Если он принесет хоть малую пользу моей стране, я буду счастлив".

Когда я шел, распевая песню, мой голос заглушал шум бурлящей реки:

О, Луна моей родины, я рожден вновь.
Отрази свет моей души этой ночью.

Я вернулся домой в Вакаяму впервые за три месяца. Этот визит должен был стать последним на долгое время, может быть – навсегда, и я сказал моей матери "отдай мне кинжал, который ты хранишь в ящике своего комода".
Этот кинжал был оружием последнего шанса, который передавался от моей пра-бабки к моей бабке, а затем – к матери. Я помню рассказ моей матери, как ее мать подарила ей этот кинжал, когда она выходила замуж за моего отца. Он был в белых ножнах, и мать торжественно сказала, вручая его мне его "Если тебя захватят в плен, используй его чтобы убить себя".

Я поклонился, хотя внутри знал, что не покончу с собой, даже если меня возьмут в плен. Поступить так означало бы не выполнить свой долг секретного агента. Я выпросил у нее кинжал просто для самозащиты.

Еще я хотел взять что-то, что напоминало бы мне о моем отце, но не мог заставить себя спросить у него что-то. Пока я решал, что делать, я подумал о бабмуковой трубке для благовоний, которой он очень гордился. Она была длиной примерно в 30 сантиметров, с пробкой из черного сандалового дерева и красивой росписью на боках. Мой отец всегда держал ее рядом с металлической курильницей на маленьком трехъящичном комоде в гостиной. Я решил стянуть ее. Когда я сказал матери, что собираюсь сделать, она не возражала.
Потом мои два брата сказали мне, что, когда узнали, что я взял кинжал и курительную трубку, это потрясло их. Они подумали, что я собирался зажечь благовония в трубке и совершить перед ней церемониальное харакири. Конечно, не было ничего более далекого от моих настоящих намерений. Я просто думал, что однажды, когда я буду на фронте, будет здорово зажечь немного благовоний и подумать о доме.

Когда я уехал из Вакиямы, я сказал матери "Такова моя работа, что, возможно, меня объявят убитым, хотя я буду жив. Если тебе сообщат, что меня убили – сильно не беспокойся об этом, потому что я, возможно, объявлюсь снова спустя несколько лет".

На следующий день я встретил своего младшего брата Шигео, который квартировался в Яшимате, префектура Чиба, на востоке от Токио. К тому времени он уже получил звание младшего лейтенанта и проходил подготовку в школе воздушной разведки. Он хотел пойти в порт Чоши на ужин. Он сказал, там есть ресторан, в который он часто ходит, и в котором можно есть столько свежей рыбы, сколько можешь унести, а это было большой редкостью в те дни нехватки продуктов. К сожалению, у меня не было времени, так что наш прощальный ужин состоялся в ресторане в Чибе, по пути мне в Токио.
На следующее утро старший брат встретился со мной на вокзале Токио.
"Береги себя" – сказал он мне.
Прочитать целиком

"Не сдаваться. Моя тридцатилетняя война": Воссоединение

ВОССОЕДИНЕНИЕ

Я прятался в зарослях, коротая время. Был почти полдень 9 марта 1974, и я сидел на склоне примерно в двух часах от точки Вакаяма. Мой план подождать до вечера, когда еще можно будет различать человеческие лица и быстро добраться до точки Вакаяма, одним маневром. Слишком яркое освещение означает опасность, но если будет слишком темно, я не смогу убедиться, что человек, с которым я встречаюсь, действительно майор Танигучи. Кроме того, поздние сумерки – хорошее время для отхода, если мне вдруг понадобиться отходить.

В два часа пополудни я осторожно выполз из своего укрытия и пересек реку выше назначенной точки. Двигаясь сквозь пальмовую рощу, растущую вдоль реки, я вскоре пришел к месту, где островитяне рубили деревья для строительства.
На краю поляны я остановился и оглядел местность вокруг. Я никого не заметил. Я полагал, что у работников был выходной, но на всякий случай замаскировался ветками и сухими листьями, прежде чем преодолеть открытую местность.
Я пересек реку Акаваян и занял позицию примерно в трех сотнях метров от назначенной точки. Было всего около четырех, и у меня всё ещё было полно времени. Я сменил маскировку на свежие листья. В назначенном месте когда-то были рисовые чеки, но теперь они превратились в травянистое поле с отдельными пальмами здесь и там. Вдоль реки рос бамбук и кустарники.
Я забрался на маленький холм, с которого мог не только наблюдать за местом встречи, но и следить за окрестностями. Именно в этом месте я встретился и беседовал с Норио Сузуки двумя неделями раньше. Всего двумя днями раньше сообщение от Сузуки, в котором он просил меня встретиться с ним снова было оставлено в договоренном ящичке, и я пришел. Я беспокоился, что это могла быть ловушка. Если так, враг мог поджидать меня на холме.
Я приблизился со всеми возможными предосторожностями, но не заметил никаких признаков жизни. На вершине холма я выглянул из зарослей и невдалеке от места встречи, где Сузуки устанавливал свою москитную сетку, я увидел желтую палатку. Я мог разглядеть японский флаг, развивающийся над ней, но не мог никого разглядеть. Отдыхают ли они в палатке. Или, может быть прячутся где-то неподалеку, поджидая, когда я покажусь?

После тридцати напряженных минут ожидания, за которые ничего не изменилось, я спустился по склону и приблизился на расстояние всего порядка ста метров до палатки. Я сменил позицию, чтобы осмотреться с другой точки, о опять никого не заметил. Я решил, что все, должно быть, в палатке и дожидаются заката.

Солнце начало садиться. Я проверил свою винтовку и перешнуровал ботинки. Я был уверен – я смог бы дойти до палатки с закрытыми глазами, и чувствовал себя сильным, така как отдохнул пока ожидал нужного часа. Я перепрыгнул через ограду из колючей проволоки и пробрался в тень ближайшего дерева «боса», остановился, сделал глубокий вдох и снова осмотрел палатку. Все было тихо.
Время пришло. Я покрепче взял винтовку, выпятил грудь и вышел на открытое место.
Сузуки стоял спиной ко мне, между палаткой и костровищем, организованным выше на берегу. Он медленно обернулся и, увидев меня, пошел ко мне с вскинутыми руками.
«Это Онода» - прокричал он, - «Майор Танигучи, это Онода!»
В палатке зашевелилась какая-то фигура фигура, но я всё равно прошел вперед.
Сузуки, с глазами горящими от возбуждения, подбежал ко мне и обеими руками пожал мою левую руку. Я остановился примерно в десяти метрах от палатки, из которой раздался голос:
«Это действительно ты, Онода? Я встречу тебя через минуту.»
По голосу я определил, что это был майор Танигучи. Неподвижно я ждал его появления. Сузуки нырнул в палатку и вытащил фотоаппарат. Стоящий внутри майор без гимнастерки выглянул наружу и сказал «Я переодеваюсь. Подожди минутку.»
Голова его исчезла внутри, и через несколько мгновений майор Танигучи возник из палатки в полном обмундировании и с армейской фуражкой на голове. Вытянувшись до кончиков пальцев, я выкрикнул «Лейтенант Онода, сэр, прибыл в ваше распоряжение».
«Замечательно!» ответил он, подходя ко мне и похлопывая по левому плечу. «Я тебе привез кое-что от министерства Здоровья и Благополучия».
Он вручил мне пачку сигарет с изображением Императорской печати в виде цветка хризантемы на ней. А принял ее и, держа ее перед собой в знак должного уважения к императору, отступил на два или три шага назад. На небольшом отдалении стоял Сузуки наготове со своим фотоаппаратом.
Майор Танигучи сказал «Я зачитаю тебе приказ»
Я перестал дышать, когда он начал зачитывать докуент, который держал торжественно, двумя руками. Достаточно тихо он прочел «Распоряжения штаба, Четырнадцатая полевая армия», а продолжил более уверенно и громко «Приказы Специального батальона, начальник штаба, Бекабак, 19 сентября, 19 ч. 00 мин.
1. В соответствии и Имперским распоряжением, четырнадцатая полевая армия прекратила все боевые действия.
2. В соответствии с распоряжением военного командования № А-2003, со специальный батальон при штабе снимаются все военные обязанности.
3. Подразделениям и бойцам из состава Специального Батальона предписывается прекратить любые военные действия и операции и перейти под командование ближайшего вышестоящего офицера. Если нахождение офицера невозможно, связаться с Американскими или Филиппинскими силами и следовать их указаниям.
Начальник штаба специального батальона четырнадцатой полевой армии, майор Йосими Танигучи.

Я стоял смирно, ожидая, что будет дальше. Я был уверен, что майор Танигучи подойдет ко мне и прошепчет «Так много слов . Я передам тебе настоящий приказ позже.» Действительно, тут был Сузуки, и майор не мог говорить со мной конциденциально в его присутствии.

Я внимательно следил за майором. А он просто холодно смотрел на меня в ответ. Проходили секунды, но он так и не сказал ничего больше. Ранец у меня на плечах вдруг показался очень тяжелым.
Маюр Танигучи медленно сложил приказ, и я впервые понял, что никаких ухищрений не было. Никакой уловки нет – всё, что я услышал, было правдой. Секретного послания не было.
Ранец стал еще тяжелее.
Мы действительно проиграли войну! Как мы могли оказаться такими слабыми?
Внезапно всё вокруг потемнело. Буря вскипела во мне. Я почувствовал себя дураком из-за напряжения и предосторожностей, с которыми я пришел сюда. Хуже того, что я вообще делал тут все эти годы?
Постепенно буря улеглась, и впервые я по-настоящему понял: моя тридцатилетняя партизанская война за армию Японии резко завершилась. Это был конец.
Я открыл затвор винтовки и вынул пули.
«Это, должно быть, трудно пережить» - сказал майор Танигучи, - «расслабься, постарайся успокоится.».
Я сбросил ранец, который всегда носил с собой и положил оружие сверху. Неужели мне действительно не понадобится больше эта винтовка, которую я полировал и берег как ребенка все эти годы? И спрятанная в расщелине скалы винтовка Козуки – тоже? Действительно ли война закончилась тридцать лет назад? Если да – за что погибли Симада и Козука? Если всё происходящее – правда, не лучше ли мне было погибнуть вместе с ними?
Я медленно вошел в палатку следом за майором Танигучи.
Той ночью я совсем не спал. Оказавшись в палатке, я начал докладывать о моей разведывательной и военной деятельности на Лубанге зе тридцать лет – подробный полевой отчет. Время от времени майор Танигучи вставлял слово- другое, но по большей части он слушал внимательно, кивая тут и там в знак согласия или сочувствия.
Настолько холодно, насколько я мог, я докладывал о событиях, одном за другим, но, по мере того, как я говорил, эмоции пересиливали меня и, когда я дошел до гибели Симады и Козуки, я несколько раз запинался. Майор Танигучи моргал, как будто бы пытался удержать слезы. Единственным, что не дало мне раскиснуть окончательно, было мерное похрапывание молодого Сузуки, который выпил хорошую порцию саке перед тем как заснуть на своей складной койке.
Перед тем, как я начал свой рассказ, Сузуки спросил майора – следует ли ему сообщить другим искателям, что я нашелся. Майор сказал, что сообщать не следует, поскольку если бы он сделал это, нас немедленно осадила бы огромная толпа людей. Сузуки передал остальным «никаких новостей» и я продолжил беседовать с майором до рассвета.

Несколько раз он приказывал мне лечь спать и дорассказать остальное на следующий день, но, хотя я пытался два или три раза, каждый раз я вскакивал через несколько минут. Как я мог спать в такой момент? Я должен был рассказать ем все прямо там и тогда.
Наконец, я добрался до конца истории и майор сказал «Теперь давай поспим. Осталось всего около часа до того, как солнце совсем взойдет. Нам предстоит трудный день, так что даже час пойдет на пользу.» Должно быть его сильно обрадовало завершение поисков, так как он захрапел сразу же как лёг.

А я нет. После многих лет сна на открытом воздухе я не мог привыкнуть к койке. Я закрыл глаза, но был бодрее, чем когда бы то ни было. Нравилось мне или нет, но я должен был прокрутить в голове все события, которые привели меня в эту палатку.

Прочитать целиком